Художники разных направлений об акции «Возвращение имен»

Я родился в 1947 году, и на окраинах Москвы я ясно помню послевоенную агрессию — она была настолько сильна, что дети воевали «дома на дома». Погасло это в шестидесятые, но до тех пор я постоянно видел людей, которые никак не могли уйти с фронта. Ходили в шинели без майки. Их внутреннее кипение нельзя было остановить. Думаю, после детства я очнулся только в 1957-м, через десять лет, когда пошла новая волна от Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Сейчас я чувствую, что жил все это время во фрагменте. Целого я вообще не видел.

Каждая эпоха содержит свои возрастные слои. Рядом с пожилыми и зрелыми людьми есть дети, которые воспринимают тонко и сильно. Это ощущение передано у Поля Клоделя, когда у ребенка луч от увеличительного стекла начинает дымиться на бумаге. Фрагмент, как зима, живет только ожиданием. К более широкой детской картине мира подходит ощущение лета. Помню, мы были с детским садом на выезде в Тучкове, светило сильное солнце, освещая холмы, и я ощутил тяжелое, мне неведомое чувство. Позже я узнал, что на месте этих холмов шли бои. Тяжесть, зарытая в эти холмы, соединилась со страшным ощущением непознанности, с ощущением, что я стою на этой тяжести.

Оглушенность войной широко распространилась, она была мучением для всех. Мы жили в разорванное время, и это было недочеловеческим существованием. Когда в хрущевское время люди потянулись из заключения, общество снова распалось на два языка — «не верь, не бойся, не проси» и второй, официальный, который пытался охватить мир, но ремень никогда не застегивался у него на поясе. Нас окружали лозунги — «Мир! Труд! Май!», но мы не воспринимали их как событие, которое бы превратилось в действие. У нас был доступ ко всей литературе, к собраниям сочинений от Шекспира до Достоевского, но, живя в этой литературе, мы сами не жили. Так же был устроен и сформированный в те годы единый Союз художников. Архитекторы, которые должны были переосмыслить мир, стали мыслящими тростниками, собранными в бюро под чьим-то руководством. Только участник союза имел право на работу художником. Эти представления глубоко осели в костях. И после перестройки наши трубчатые кости тоже были наполнены этим ощущением. Человек проходил в своей жизни мимо реальности.

Кроме этих параллельных пространств, не соединяющихся во что-то цельное, нас окружали мемориальные слова, мемориальные пространства — как метро, одетое в бронзу и гранит. Сегодня так же выглядит «скользящий» памятник Достоевскому на фоне библиотеки.

На этом фоне «Возвращение имен» — событие действительно пространственное, раскрывающее то, что называется «сейчас», и оно сильно отличается от мемориального разговора. Не пьеса, которую можно выучить и разыграть заново, но важная реальность, соединяющая вселенское пространство с дыханием каждого человека.

Понравился материал? Помоги сайту!