«Жертвоприношения» и кухонный метал

Экспериментальная группа из Санкт-Петербурга, которая играет экстремальную музыку по заветам Сергея Курехина

текст: Сергей Мезенов
Detailed_picture© Рома Семенов

Вышел второй студийный альбом у «Жертвоприношений» — одного из самых интересных коллективов, занимающихся в Санкт-Петербурге экспериментальной экстремальной музыкой. Как минимум с точки зрения траектории развития — зародившись в импровизационном подполье, «Жертвоприношения» постепенно разрослись до могучего коллектива в десять голов, вбирающего в себя не только самых разных музыкантов из самых разных сфер интересов, но и группы целиком.

На сегодняшний день в составе «Жертвоприношений» на сцену выходят: гитарист-импровизатор Андрей Поповский, саксофонист группы «АукцЫон» Николай Рубанов, басист Петр Куприянов и барабанщик Илья Лобовиков, представляющие собой полный состав ломового нойз-панк-дуэта Weezdüm, саксофонист Владимир Лучанский, играющий импровизационные концерты вместе с деятелями фри-джаза вроде Сергея Летова и Романа Столяра и в то же время регулярно появляющийся на пластинках и концертах «ГШ» и «Интуриста». Неудивительно, в общем, что «Жертвоприношения» с одинаковой легкостью делят сцену с коллективами экстремального метала и играют концерты по заветам Сергея Курехина.

Сергей Мезенов встретился в Петербурге с идеологами группы Максимом Евстроповым (вокал, текст, электроника) и Александром Марквартом (бас), которые тоже занимаются огромным количеством проектов помимо «Жертвоприношений» — играют вместе в проекте «Студия неосознанной музыки», занимаются импровизацией, а Максим также является художником и активистом, развивающим такие собственные художественные проекты, как «Партия мертвых».

Трио без названия

Александр Маркварт: Максим был в этом проекте изначально.

Максим Евстропов: Даже я не был в этом проекте изначально. Изначально это был дуэт Дениса Сорокина и Николая Маевского — просто дуэт без названия. Они играли на двух препарированных бас-гитарах — у них были адские какие-то советские бас-гитары, на которых они играли при помощи разных препараций импровизационный дроун. Потом я присоединился с электроникой и текстами, мы стали играть в формате трио. Мы назывались просто по фамилиям, это был очередной импровизационный состав — у нас не было вообще никакого заготовленного материала, за исключением моих текстов, да и они тоже не были привязаны к музыке. Я постоянно возил с собой папочку с распечатками и из нее выбирал какие-то тексты, которые больше подходили по ситуации. Во время импровизации текст мог очень сильно поменяться, я часто на ходу что-то сочинял. Я так делаю до сих пор (смеются). Концерты у нас были в основном в «ГЭЗ-21» — податься больше особо некуда было (смеется). На фестивале «Тезисы» еще играли — Саша решил провести его в Петербурге.

Александр: Точно, был такой «Санкт-Петербург Edition» в «Эрарте».

Максим: Тогда как-то легко было сделать там концерт. Ну и в какой-то момент ребята решили, что хорошо бы проекту название придумать, — так возникло название «Линга шарира». Это в индийской философии название одного из тонких тел, но мы, естественно, это интерпретировали в контексте призраков, привидений, посмертного существования. Потом возникла идея как-то издать наши концертные записи — и для издания я уже предложил название «Жертвоприношения». Я его и до этого предлагал, но оно всегда встречало какое-то сопротивление (смеется). В итоге получилось, что этот первый релиз вышел под названием «Жертвоприношения», а «Линга шарира» фигурировало уже как название альбома.

Мне тогда нравилось смешивать электроакустику, импровизированный дроун с чем-то, похожим на песни — не настоящие песни, а тексты, сведенные к какому-то повторяющемуся минимуму. Мало-помалу мы решили, что надо нам подготовить программу, чтобы с ней выступать. И мы ее подготовили и выступили с ней в итоге один-единственный раз (смеется) — в «ГЭЗ-21», конечно. Мы эту программу издали даже, называется «Князь грязь». Там был акустический минимализм — у нас не было никаких электрических инструментов, у меня только был мегафон на батарейках. Денис играл на фортепиано, Коля Маевский — на флейте.

Александр: Он в импровизационных кругах известен именно как флейтист.

Не тромбонист, не барабанщик, не блэк

Максим: Примерно в таком духе мы играли, играли — а потом появилась идея играть более рокерски, отойти от дроуна. Денис переключился на гитару, стал играть какие-то минималистичные риффы и пришел в итоге к своей характерной мелодике, которая у него до последнего сохранялась, в духе Мортона Фелдмана.

Александр: Там все риффы — это, по сути, один аккорд, только разложенный во времени.

Максим: Но все это время мы были одержимы идеей играть метал (смеются).

Александр: Не просто метал, а блэк!

Максим: Ну, сначала мы думали про дроун-метал или просто экспериментальный метал. А потом у нас появился барабанщик Сергей Туманов. С ним мы решили, что будем уже блэк играть.

Александр: Я тут добавлю, что я был на концерте, когда они начали с Сергеем играть, и это звучало довольно странно. Были барабаны, а бас-гитара при этом была все еще нойзовая, Коля Маевский продолжал на ней играть. Звучало это как метал, но только под гитару на кухне. Такой кухонный метал.

Максим: Звучало странно, я согласен.

Александр: И я говорю: слушайте, ну давайте я на басу буду. И все такие: «Да, давай!» А я на басу никогда не играл — но это же, по сути, гитара, только с большими струнами. Для гитариста, если он нормально владеет инструментом, не проблема перейти на бас — строй один и тот же, с точки зрения механики рук и физической нагрузки только вопрос. И потом все быстро начало развиваться — мы так сыграли пару концертов, потом к нам присоединился Степа Качалин (труба). И был концерт в баре Folly, там уже было шесть человек — я на басу, Коля на нойз-басу, Степа на трубе, Серега, Макс, Денис на гитаре. Там мы встретились с чуваками из Weezdüm — вернее, мы их позвали на концерт, а до этого не были с ними знакомы. И после концерта Петя (Куприянов) к нам подходит: «А давайте я с вами на тромбоне!» А он вообще не тромбонист. Со Степой так же было. Это сейчас он играет нормально — смысл был в том, чтобы этот странный «не-блэк» дополнялся звучанием духовых, которые звучат вообще невпопад.

Максим: Чтобы это просто такой гудеж был, слоновьи звуки на тромбоне.

Александр: На самом деле, для сведения это просто ужасно — начинаешь сводить и понимаешь, что это вообще не в тему. Нужно их как-то примочить так, чтобы это было не соло, а уходило в бэкграунд. Надеюсь, получилось это сделать на альбоме, который сейчас выходит.

Максим: Он уже вышел.

Александр: В общем, потом у нас начал отпадать Коля.

Максим: Потому что его перестала интересовать импровизационная музыка как таковая.

Александр: Он вообще шахматист. И мы поиграли немного таким составом и решили, что надо записываться.

Максим: Был такой американец, Ян Шульц, из группы Moan, из Бостона они были, кажется, тоже метал какой-то. У него была своя студия — Roadhouse Studio вроде бы называлась. Она была на Лиговке, в одном из этих корпусов на Лиговском, 50. Сейчас он продал уже всю аппаратуру. У него жена русская, и он такой энтузиаст. Очень хотел сделать классную студию, но потом что-то пошло не так.

Мы играли песню «Маленький кусочек, похожий на смерть», а после концерта к нам подходит чувак: «Классная песня — “Маленький художник, похожий на хлеб”!»

Александр: И он нам сказал: «Вы классные, что-то в вас есть, давайте я вас запишу бесплатно». Очень профессионально все сделал, на самом деле, записал на пленку. Сделал еще предварительное сведение — как раз свел барабаны, бас и гитару, а дальше сказал: «С трубами я не знаю, что делать» (смеются). Дальше я доделывал сам.

Максим: Это то, что вышло на альбоме «Меньше чем ничто». А буквально через пару месяцев мы стали записывать все, что у нас было, потому что Серега Туманов уезжал в Австралию. Это тот материал, что вышел сейчас, хотя мы записали больше…

Александр: Там еще вторая часть есть. Мы писали лайвом, так что качество записи оставляет желать лучшего. Играли мы тогда плохо, и вообще надо сказать, что Серега — не барабанщик. Вот он уехал, Коля отпал — записывался с нами, но потом потерял интерес к этому всему. Петя с нами уже играл, и тогда Илья (Лобовиков), барабанщик Weezdüm, сказал: «Давайте я попробую». Так появился новый состав. А как появились Лучанский с Рубановым, я уже не помню.

Максим: Сначала мы решили позвать Рубанова.

Александр: Это была моя идея.

Максим: Мы сделали с ним лайв-запись в студии Mmmesss.

Александр: У нас есть подруга Алена, она предложила нам сделать студийное лайв-видео — со светом, кучей камер. Туда мы Рубанова и позвали. Мы играли лайв, но это была просто съемка без зрителей — хотя человек десять там было: операторов только четверо, друзья друзей. Длинная была запись, мы ночью это все фигачили, у меня порвались две струны. С этим видео все как-то застопорилось, только одна песня с этой съемки вышла — «Дом горит».

Максим: Кстати, Серега Туманов тогда тоже приезжал, играл на этом лайве на перкуссии.

Александр: Да, он был проездом, тогда, по сути, первый раз было два барабанщика, на самом деле.

Максим: У него был самодельный перкуссионный аппарат, который называется «Карл». Даже «Кэрл», наверное, потому что там «а» с двумя точками.

Александр: Про не-блэк — это важно. Когда мы записали «Меньше чем ничто», мы ради прикола решили запостить альбом во всех блэк-металлических группах. В самой большой группе по блэк-металу — там сто тысяч где-то подписчиков — нам сказали: «Сто рублей стоит опубликоваться». Ну, класс, давайте, вот сто рублей. И там только за первый день под сто комментариев: «Б∗∗, это не блэк! Пошли на х∗∗!» Сплошной такой хейт, хейт, хейт, и мы такие: «Йе-е-е!» У нас с тех пор внутренний чатик «Жертвоприношений» называется «Б∗∗, это не блэк». Ну и мы поняли, что все-таки играть блэк мы, сколько ни пытались, не умеем. У нас с Денисом Psvsv была старая формула: «Сколько ни играй минимал, все равно арт-рок получается». Вот и с блэком так же.

Максим: Я надеюсь, что все-таки у нас не арт-рок.

Два басиста, два барабанщика, два саксофониста

Александр: Еще важно, что, когда этот период закончился, Денис перестал сочинять треки. Музыкально он все сочинял, потом стал я. А у меня там действительно King Crimson какой-то пошел…

Максим: Мат-рок.

Александр: Это просто я дорвался наконец до рока. Мне хочется все усложнить, это же интересно. У нас на самом деле это так — сложно, но несложно. Если играть нормально, то несложно. Ну и вот, после Рубанова сразу появился Лучанский.

Максим: У нас был совместный концерт с [гитаристом из Испании] Анхелем Онтальвой, и Лучанский вписался. Анхель Онтальва, конечно, офигел — его еще поставили рядом с каким-то комбиком, и он просто оглох на концерте. Тусовка ему в целом понравилась, но музыка…

Александр: И в какой-то момент Илья предложил второго барабанщика, а Петя сказал: «Давай я тогда на втором басу». Почему два баса — потому что ушел Денис Сорокин, один из основателей.

Максим: Летом, во время локдауна, он решил, что устал от рока, от шумной музыки и что надо сосредоточиться на минимализме. Он еще открыл для себя православную музыку — чисто с формальной стороны, без обращения в православие. Погрузился в изучение систем, канонов…

Александр: Он берет колокольный звон и переделывает под гитару именно в плане обертонов. Это очень прикольно, кстати. Но для нас это было как обухом по башке — он просто написал в чатике: «Я устал, я ухожу». И мы начали думать, что делать, и Петя предложил перейти на бас, чтобы риффы держать. Примерно в то же время я встречался с [гитаристом] Андреем Поповским, и он говорит: «А че, я бы сыграл в “Жертвах”!» Мы решили, что он не будет играть риффы, а будет играть импровизационно. У нас группа делится на структурную и импровизационную части. Два баса, два барабанщика и голос — это структурная, а импровизационная — все остальные. Хотя на самом деле не совсем — у Степы на трубе есть какие-то конкретные риффы, Рубанов тоже уже знает треки и иногда переходит на такие низкие частоты, которые в риффы вписываются.

Вот вся история. Сейчас основная идея — записать то, что мы сейчас играем, причем именно студийно, а не лайвом. Может, попробовать организовать тур, но это очень сложно — мы непопулярная группа, нас много, все взрослые. Я посчитал: даже минимальный вариант по деньгам — это до х∗рища. Мы с Максом можем вдвоем поехать с «СНМ», и нас организатор впишет где-нибудь, хоть у себя дома. А девять человек ты уже не впишешь в однокомнатной хате на полу поспать. Потом, это прикольно — два барабанщика, но на площадках, как правило, нет второй ударки. Мы вот сколько концертов так играли, три или четыре, мы вторые барабаны сами возили. Кстати, нас не девять, а десять человек в составе — Серега Туманов не уходил же из группы. Третий барабанщик у нас тоже есть, просто в Австралии. Я, кстати, ему писал — когда мы писаться будем, он тоже свои партии запишет.

Мука, гуашь, разборчивость

— Максим, ты играешь в «СНМ», у тебя там примерно такая же роль — тексты, электроника. Текстовое содержание как-то меняется в зависимости от проекта? Или это твоя эстетика, которую ты привносишь и туда, и туда?

Максим: Наверное, скорее, второе…

Александр: Не, я, кстати, тут анализировал — меняется.

Максим: Анализировал? Меняется?

Александр: В «СНМ» часто тексты более абстрактные, в них больше философии какой-то…

Я тоже разное пробовал — был, например, концерт, на котором я мукой обсыпался.

Максим: Там просто меньше жести. В «Жертвоприношениях» я отрываюсь.

Александр: В «СНМ» мы просто хотим играть красиво. Это поп-музыка.

Максим: В «СНМ» я могу использовать более сложные тексты — там формат музыки позволяет, там я могу много слов произносить разборчиво. А в «Жертвоприношениях» я могу только кричать несколько слов за песню (смеется). Я до «Жертвоприношений» никогда так не орал.

Александр: На концерте одном был случай — мы играли песню «Маленький кусочек, похожий на смерть», а после концерта к нам подходит чувак: «Классная песня — “Маленький художник, похожий на хлеб”!» (Смеется.)

— У вас еще с определенного момента появилась собственная визуальная эстетика на концертах.

Александр: Да, это все как-то само собой появляется. Максим любит корпспейнт, и кто-нибудь еще начинает тоже — Петя черным намазывался, Илья начал черным намазываться. Я говорю: «Блин, тогда надо либо всем, либо только Максу». А каждый подходит по-своему — Поповский, например, уже второй концерт делает себе только фингал такой черный. Я себе две полосы делаю, Рубанов тоже не особо отрывается, у Степы свои какие-то маски есть. То есть мы не сидели и не решали: «Так, вот такой у нас имидж группы».

Максим: Стихийно все это сложилось, я никого не заставлял. Изначально это было мое. Я тоже разное пробовал — был, например, концерт, на котором я мукой обсыпался. Как школьник, который пытается выглядеть как металлист и пробует разное — гуашь, например (смеется). В этом плане нам еще есть куда расти — посмотришь на визуальную составляющую разных групп, и видно, что люди заморачиваются. А у нас все по-доморощенному — кухонный метал, в общем (смеется).

Александр: С бас-гитарой это уже не кухонный метал!

Когда он начинает только политическим искусством заниматься, он становится все более мрачным.

— Максим, у тебя в сопроводительном тексте к альбому сказано, что ты выступаешь в разных ипостасях — как художник, как активист и как музыкант. Твоя музыкальная деятельность — она является какой-то частью общего или отдельной историей, к которой ты подходишь по-другому?

Максим: Когда мы писали этот альбом, музыка и арт-активизм были двумя основными сферами моей деятельности — наука уже тогда забылась. Я постоянно перемещался между двумя этими областями, ударяясь либо в одно, либо в другое. Арт-активизм — довольно ресурсозатратное занятие, оно очень выматывает, чувствуешь себя опустошенным. И вот я занимался арт-активизмом, а после каждой акции чувствовал: «Все, больше не могу».

Александр: И я ему говорил: «Максим, завязывай с этой х∗∗ней, давай музыку делать!»

Максим: Я переключался на музыку и в ней как-то восстанавливался. Музыка более терапевтична — хотя и политическое искусство тоже терапевтично, оно дает тебе почувствовать на какой-то миг ту самую свободу, за которую идет борьба. Но там все очень кратковременно — вот акция, вот медийная реакция, а потом все это уходит.

Александр: Не остается продукта во времени, а музыка остается, она навсегда.

Максим: Хотя конкретно у нас беда с продуктами, остается не так много, как хотелось бы.

— Ну вот Саша говорит: «Завязывай!» — есть с участниками группы какой-то диалог относительно идеологического содержания твоей деятельности? Мол, давай без этого?

Максим: У меня только с Сашей такой диалог.

Александр: Я на самом деле поддерживаю его деятельность. Просто, когда он начинает только политическим искусством заниматься, он становится все более мрачным. А когда мы делаем музыку, он сразу повеселее. В жизненном плане чисто. Так-то, конечно, все всё знают, Степа часто Максу помогает в его акциях, даже я как-то помогал.

Максим: Петя участвовал в «Партии мертвых».

Александр: Я не участвую.

Максим: Саша воздерживается. Хотя вот подарил мне шарфик с черепами.


Понравился материал? Помоги сайту!

Подписывайтесь на наши обновления

Еженедельная рассылка COLTA.RU о самом интересном за 7 дней

Лента наших текущих обновлений в Яндекс.Дзен

RSS-поток новостей COLTA.RU

Сегодня на сайте
Как оставаться социофобом там, где это не приветствуетсяМолодая Россия
Как оставаться социофобом там, где это не приветствуется 

«В новом обществе как таковых болезней нет, не считая расстройства настроения или так называемого мудодефицита. Страны Западного и Восточного конгломератов даже соревнуются за звание самой мудостабильной страны». Рассказ Анастасии Ериной

15 ноября 20213772