6 августа 2019Современная музыка
6793

Гая Арутюнян из «Детей Picasso»: «Местному Вавилону не хватало только нас — армян-инопланетян»

Лидер видной московско-армянской альт-рок-группы — о том, как ее группа уехала в Центральную Европу, делала там карьеру и вернулась в Москву

текст: Александр Нурабаев
Detailed_picture© «Дети Picasso»

С момента переезда в Будапешт в 2007 году яркая московско-армянская этно-рок-группа выпала из российского музыкального информационного поля. За это время «Дети Picasso» сделали неплохую европейскую карьеру, пережили распад, перезагрузку с новым составом, но после выхода альбома «Motherland» в 2015 году коллектив снова замолчал. Этим летом «Дети» неожиданно возвращаются в Россию с песнями, которые не исполняли много лет, а осенью собираются отметить 20-летие группы. В преддверии этих событий Александр Нурабаев встретился с вокалисткой и лидером «Детей Picasso» Гаей Арутюнян и обстоятельно поговорил о том, как группа уехала из России и как вернулась.

— С вами было непросто встретиться. Вы сейчас нарасхват — поездки, эфиры на радио, интервью. Я так понимаю, подобный ажиотаж вызван реюнионом группы?

— Да, но меня пугают громкие определения. Реюнион — это как будто группа, сошедшая с дистанции, возвращается на беговую дорожку, размахивая разноцветными флажками. Только мне не хотелось бы обнаружить нас через некоторое время ни бегущими кросс в толпе уставших, ни бегущими на одном месте на беговой дорожке.

Сейчас «Дети Picasso» разбросаны по разным городам, и нам нужно придумать способ нового взаимодействия, потому что идеи появились и есть что сказать и чем поделиться; осталось это озвучить.

— Кто сейчас входит в состав «Детей Picasso»?

— Сейчас это квартет. Богдан Бобров — ударник первого московского состава, автор многих песен группы. Разумеется, мой брат Карен Арутюнян — гитарист, мультиинструменталист, композитор; без него вообще трудно представить «Детей». И басист Денис Петухов, один из лучших басистов Москвы, также мультиинструменталист и вообще одиозная фигура!

Ну и я скромно замыкаю эту шайку воинов света.

— Денис Петухов — это же бывший басист «Маши и Медведей»?

— Да. Причем басист Георгий Ованесян, который играл некоторое время с нами и даже участвовал в записи альбома «Ethnic Experiment, сейчас играет в группе «Маша и Медведи». А Денис Петухов, который играл в «Маше и Медведях», теперь будет играть с нами. Произошла интересная рокировка.

Наш квартет — это музыканты с большим опытом, сыгранные, очень много прошедшие вместе и по отдельности. Только представьте, какая на сцене будет химия и какое электричество! Я очень ценю это и жду. Сейчас мы сделаем акцент на русскоязычной программе. Мы не играли ее девять лет — с момента выпуска альбома «Герда и Кай».

— Я, признаться, немного удивился, узнав, что «Дети Picasso» снова в строю, поскольку весной прошлого года я собирался в Будапешт и думал между делом с вами встретиться и поговорить; я написал вашему менеджеру Шандору, и он ответил, что Гая вернулась в Москву и не выступает. Проходит чуть больше года — и все меняется. Что подтолкнуло группу снова собраться?

— Просто настал хороший момент, а до этого был двухлетний перерыв. Знаете, когда годами работаешь в режиме максимального и безжалостного самоиспользования, когда кажется, что силы никогда не кончатся, и ты пашешь с утра до ночи абсолютно фанатично и яростно, репетируешь, осваиваешь новые инструменты, техники, выматываешься в турах, тратишь все деньги на студию и костюмы и не понимаешь, что все-таки есть предел. Талант и энергия могут быть конечными.

Хотя у нас всегда был чуткий менеджмент, все же невозможно доить себя, не учитывая человеческий фактор, не распределяя энергию и беря у себя же взаймы. И вот однажды на саундчеке в очередном туре я поняла, что силы покинули и я плачу оттого, что не могу выйти на сцену и подойти к микрофону... Просто я — как перегоревшая лампочка!

Аудитории нужно же все время ОТДАВАТЬ, а что отдать, если ты фактически кончился, а твой талант ушел в отпуск?! Этот период совпал с переездом в Москву по семейным причинам. Поэтому я попросила закрыть все проекты — мы их закрыли на два года.

— Ощущение «перегорания» наступило после альбома «Motherland» в 2015-м?

— Не совсем: это было в 2017 году. Мы еще параллельно вели наш сайд-проект Wattican Punk Ballet. На тот момент мы с «Детьми Picasso» играли чуть реже, WPB был очень активным — там переместились акценты с этники на англоязычный панк-рок. К тому же мобильный состав — дуэт. Знаете, промоутерам очень нравилось, что два человека делают экшен на сцене и умещаются в легковую машину вместе с оборудованием, тур-менеджером и водителем, а на сцене звучат как большая банда. Их расходы сокращались вдвое.

Весь музыкальный продакшен делал мой брат — как он продумывал, чтобы два музыкальных инструмента звучали как оркестр, я вам передать не могу! Четыре стереопары, октаверы, море примочек, вокальные процессоры, percussion pad, клавишные басы и т.д. У нас ушло на это так много времени, но это того стоило. Ведь дуэты обычно звучат очень весело, но неполноценно. А мы добивались, чтобы продакшен был мощным и убедительным не только визуально, но и музыкально. И мы к этому пришли!

— «Дети Picasso» отмечают 20-летний юбилей в этом году, поэтому предлагаю вам пробежаться по вехам биографии группы и начать с самого начала. Насколько мне известно, вы не собирались становиться рок-певицей, а учились на архитектора, но в какой-то момент все поменялось. Я думаю, ваш брат Карен вывел вас на эту дорожку?

— Да, он с подросткового возраста играл. А я поступала три года в архитектурный институт, проводила за подрамником шесть-семь часов в день, не вылезала из мастерских и от преподов по рисунку. И все же я видела, что в этих классах я — не самый одаренный ученик, однако упорный и очень целеустремленный! Короче говоря, классические музыканты называют это упорство «жопочасы». Вскоре у меня что-то начало получаться, причем очень хорошо!

Через три года адских трудов я поступила в МАРХИ. И на первом курсе написала с братом свою первую песню не больше чем за три минуты. Почему одно дается так трудно, а другое — так легко? Песня пишется за три минуты, а гипсовая голова рисуется три года. Тогда мне и показалось, что в музыке я на своем месте!

— Что это была за песня?

— Это была песня на стихи Пастернака. Мы поняли, что писать легко, и начали писать безостановочно: сначала на стихи Пастернака, Поплавского, Цветаевой, потом на свои. Такое было начало.

— А что произошло в 1999 году, который считается отправной точкой истории «Детей Picasso»? Вы определились с названием, составом и направлением, в котором будете развиваться?

— Была такая тема — после первых пяти-шести репетиций чувак со студии, на которой мы репетировали, сказал: «А не хотите выступить на фестивале женского вокала 8 марта на большой сцене какого-то ДК, подменить слетевшую группу?» Мы спрашиваем: «С чем выступить? У нас всего пять песен». — «Ну вот с этими пятью песнями». Я в шоке: я же еще не понимала, что такое монитор, баланс звука, динамика работы с микрофоном, даже не знала, что такое саундчек. Мы были детьми 19—20 лет. Но мы решили рискнуть. Чего тут думать — конечно, да! После выступления вышла рецензия в «Московском комсомольце» с нашим фото, в которой говорилось, что «Дети Picasso» — открытие года. Конечно, это было очень удачное стечение обстоятельств. Я долго смотрела на нашу черно-белую фотографию в газете, и в этом не было ничего от тщеславия, только удивление. Я подумала, как хорошо все идет: написали песни, отфигачили концерт — и тут же такая рецензия, такой фидбек. Еще через пару лет мы получили премию журнала Fuzz как «Открытие года». Это было в Ледовом дворце в Питере. И я в тот момент посмотрела на нас глазами взрослого и увидела, что мы какие-то дико оригинальные. Так, как мы, никто не делает — мне это тогда показалось.

Что отдать, если ты фактически кончился, а твой талант ушел в отпуск?!

— Однако в начале двухтысячных, когда не было соцсетей, было практически невозможно обойтись без менеджмента и продюсера, потому что многое решали ротации на радио и телевидении.

— Так у нас все это было.

— Можно на этом месте подробнее? Кто вас заметил и как вас подписали на лейбл?

— Нас сначала никуда не брали, даже в клубы играть. Молодые армяне, жарят какой-то безумный рок без правил и без тормозов. Мы были неформатом. И однажды девочка, с которой я познакомилась на уроке вокала, подошла ко мне и сказала: «Я люблю вашу музыку, я не менеджер, у меня нет опыта, я вообще студентка, но я очень хочу вам помочь. Возьмите меня в группу, и я буду менеджерить ваши концерты». Я посмотрела на нее — глаза у нее умные, волосы кудрявые и нос с горбинкой. Мои зеркальные нейроны сказали: «Надо брать!» Я сказала: «Хорошо, заходи». И эта девочка (сейчас она — один из главных рекламных продюсеров Москвы и наша близкая подруга) оказалась настоящей находкой для группы. Ее зовут Медея Карашева. Это была наша вторая большая удача!

Медея начала выстраивать график наших концертов. Мы узнали, что, оказывается, есть гонорары и райдер. В общем, мы начали играть в приличных клубах — «Китайском летчике Джао Да», «Проекте ОГИ», на хороших фестивалях. И однажды мы выступили вместе с группой Zdob și Zdub. После познакомились с ними, нашли в них родственные души.

Их директор Саша Коновалов работал по совместительству на MTV Russia. Про него надо сказать, что это нетипичный продюсер: меломан, тонко настроенный профессионал своего дела. Интересы музыкантов ставил всегда выше гонораров! Без него мы не вышли бы на новый уровень. Саша начал работать с нами, без его мощностей и веры в нас мы бы так и остались «подвальной группой».

Так мы оказались в ротации на MTV, на радио, на ТВ и подписали первый контракт с мейджором CD Land. В 2001 году мы выпустили дебютный альбом «Месяц улыбок», и, надо признать, у нас была бешеная дистрибуция. До сих пор где-нибудь на бензоколонке в Ханты-Мансийске можно найти наш диск — нам люди пишут. Дистрибуция была по всей стране, и это было очень мощно. Мы начали снимать видео: мы копили весь год, чтобы снять видео. Мы были просто фанатами своего дела и своей группы.

— В нулевые наша страна переживала экономический подъем: выросла цена на нефть, повысился уровень жизни, люди смогли позволять себе поездки за границу, шмотки, стали появляться торговые центры. Как «Дети Picasso» чувствовали себя в материальном плане? Достаточно ли музыка вас обеспечивала?

— Да. Мы не работали нигде параллельно, занимались только музыкой. Но занимались круглосуточно. Я вообще не понимаю, как мы успевали учиться в институтах... Мы собрали свою студию, потому что не пробухивали гонорары после концертов, как делают некоторые музыканты, — по кабакам, по шлюхам и ночным тусовкам. Нас интересовали преамбы, примочки, комбы, микрофоны, звукоизоляция в вокальной комнате...

Мы репетировали пять раз в неделю и делали это с удовольствием! Естественно, нас поддерживали родители — мы были еще студентами. Но не так поддерживали, как сейчас поддерживают молодых людей — типа «вот тебе сумочка от Burberry и авиабилет на Бали», — а просто мы знали, что завтра в холодильнике будут кастрюля с армянской долмой и кусочек сыра. Этим родители транслировали: «Не волнуйтесь, делайте музыку».

— Если подводить итог периода до вашего отъезда в Будапешт в 2007 году, то какие моменты вы бы назвали наиболее значимыми?

— Мы записали альбом «Ethnic Experiments» уже на своей студии имени Джими Хендрикса и выпустили независимо ни от кого. Мы впервые оторвались по полной на интерпретации армянских народных песен. Так вот, этот альбом попал на стол организаторам фестиваля Sziget Festival. Это самый крупный фестиваль в Центральной Европе, он проходит в Будапеште. Это и был поворотный момент в истории группы. И повлиял на него еще один серый кардинал группы, человек, широко известный в узких кругах, — Шандор Козлов.

Понимаете, обстоятельства складывались невероятно удачно. На нашем пути всегда были помощники, защитники, люди, верившие в нас, которые помогали нашей музыке дойти до правильного слушателя. Забегая вперед, скажу, что через несколько лет этот человек [Шандор Козлов] стал новым директором группы и моим супругом!

А пока мы сыграли на фестивале Sziget и тут же получили приглашения от нескольких промоутеров в Португалии, Франции и Италии.

Позже я анализировала это и поняла, откуда был такой интерес к нам. Просто мы там были экзотикой — никто не играл армянские треки в Европе. Тамошняя аудитория объелась насмерть европейской музыкой, которая настроена на Запад, для них мы были «вау-экзотикой». Так и начались наши европейские концерты.

— Теперь понятно, что ваш переезд в Будапешт был предопределен. Но здесь, в России, вы еще успели записать мой самый любимый у вас альбом — «Глубина».

— Да, [альбом] «Глубина» — один из наших лучших. Абсолютно мистический альбом: мы работали над ним год, и, когда он был готов к сведению, мы включили компьютер, а его там просто не оказалось. Компьютер его съел, его нет.

— Ужас какой!

— Мы опустили руки, типа не судьба, ребята предложили писать новый материал, а не восстанавливать старый. И тогда я в первый раз поставила группе условие — либо мы заново пишем альбом, либо я ухожу. Они сказали, что это шантаж и манипуляция, а я говорю: «Ничего не знаю, думайте». Мы уже потратили год на запись альбома со струнным квартетом. Но мы собрались с духом и начали работу с нуля. Альбом «Глубина» вышел в 2006 году, а в 2007-м мы уехали.

— Каковы были причины вашего отъезда? Вы ведь сами говорите, что не бедствовали. Значит, не так все плохо было.

— Не плохо, а тесно. Нам говорили: играйте на корпоративах, вы не выйдете на новый уровень. А мы не хотели играть на корпоративах. Нам говорят: «Вы не понимаете, там очень хорошо платят» — типа в 20 раз больше, чем на концертах. Все играют, и вы играйте. И нет ничего в этом плохого, только осадок остается.

Но дело не только в этом. Здесь был как бы и творческий потолок тоже. Хотелось двигаться, развиваться, расширять кругозор... В общем, нам стало тесно в Москве.

— Так вы ни на одном корпоративе не сыграли?

— На одном или двух сыграли за всю жизнь. В компании Касперского и где-то еще.

Понимаете, ведь на корпоративах зритель не по своей доброй воле приходит на концерт, а ему навязывает эту музыку руководство. И вот они, бедные, вынуждены слушать «Детей Picasso», а хочется им Ваенги, к примеру. Знаете, как проходят корпоративы за границей?

— Не доводилось бывать. Повеселее?

— Не в этом дело! Компания покупает всем сотрудникам билеты на концерт группы, а не вызывает музыкантов, как девочек по вызову: «Сыграйте на нашем заводе, а мы пока осетринку покушаем». Видите разницу? Уважение к артисту!

— Мне тоже всегда казалось, что «Дети Picasso» так и не получили в России того признания, которого заслуживали.

— А здесь так и должно быть, это как раз нормально. Нет пророка в своем отечестве.

Мы знали, что завтра в холодильнике будут кастрюля с армянской долмой и кусочек сыра.

— Поговорим про будапештский период. Насколько мне известно, в первые два года, пока сохранялся костяк группы, дела шли хорошо.

— Очень. Помню первый сольный концерт в Будапеште. Не фест, а именно сольник, на который должны прийти 800 человек в клуб — в чужой стране. У меня был такой нервяк, думала — будем играть в пустом зале! А тут в гримерку заходит директор и говорит: «Ребятки, готовность пять минут» — и добавляет: «Гая, выгляни в окно». Я отодвигаю жалюзи и не верю своим глазам, потому что там стояла огромная очередь Г-образная, уходящая в перспективу. Я спрашиваю: «Почему людей не пускают внутрь, концерт же сейчас начнется?» — а он говорит: «А это те, кто уже не попадет в клуб. Солдаут, детка!» И я такая: «Охренеть». У меня темнеет перед глазами, я лихорадочно думаю, что программа составлена неверно и что нужно срочно переодеться в красное платье.

В общем, были такие солдауты. Наверное, работало сарафанное радио. Были и другие моменты. Один из наших туров начинался с Франции — мы выступаем на большой готической площади города Тьонвиль. Красивый антураж, мы прекрасные, на пике формы, звучим офигенно. Но публика абсолютно мертвая, и после каждой песни почти тишина. Я думаю: «Не заходит», — смотрю на сет-лист и думаю, что не так с драматургией программы. Начинаем нервничать, потому что фидбека нет, будто пустая площадь, хотя она полная. И дело не только в аплодисментах, но и в атмосфере. После концерта я схожу со сцены просто белая — мне ребята говорят: «Ну, бывает и такое, не расстраивайся — или ты уже обнаглела и привыкла к горячему приему?!» Ну, конечно, привыкла!

А теперь представьте наше удивление, когда эта самая холодная публика после концерта скупила две коробки наших дисков подчистую!

Дела у нас шли очень хорошо, пока наша альтистка Эллина Хачатурян не уехала в Швейцарию и мы не взяли ей замену.

— Из местных?

— Да, взяли классную скрипачку, но она не врубалась ни в настроение, ни в то, что мы играем. Что это за армянская музыка? Да, интересно. А почему сложные размеры, нельзя ли упростить? Почему 7/4? Нельзя сыграть 4/4? Нет, дорогуша, нельзя — играй 7/4 и 21/8, так надо!

Честно говоря, это был первый провальный тур группы. И это было очень больно. Мы потеряли свою химию, волшебство, уверенность, все, за что нас так любили. Один человек изменил полностью атмосферу. С того момента начался спад. Как мы ни пытались это разрулить — брали саксофониста, пробовали виолончелистов, — мы не нашли замену нашей Хачатурян. Группа — это организм. Потеряешь руку — будет протез.

— Давайте поговорим о проекте, который пришел на смену «Детям Picasso», — Wattican Punk Ballet, наверное, самом тру-роковом вашем проекте, в котором вы пели на английском и играли на ударных. Поющие ударники всегда вызывают восхищение у публики.

— Ага, особенно девочки. Мне достаточно было один раз жахнуть по бочке и железу — и все вокруг писали кипятком.

— Насколько это сложно — одновременно петь и играть на барабанах?

— Очень непросто, поскольку задействованы обе руки, обе ноги и нужно петь, а еще быть фронтменом, сидя за ударной установкой.

Я лихорадочно думаю, что программа составлена неверно и что нужно срочно переодеться в красное платье.

— Быстро ли у вас стало получаться?

— Это вопрос соответствия. Сколько я ни пыталась взять в руки гитару — ни в зуб ногой. Совсем не могу играть на клавишах и петь, а вот барабаны — это мой инструмент. Я сажусь, начинаю играть — и будто веду лайнер: чувство эйфории и полета. Это так кайфово. Конечно, я занималась день и ночь, у меня был препод, и он только через год сказал: «Смотри, у тебя что-то начало получаться», — а я пашу, не вылезая. И очень сложно было справиться с левой рукой — она не звучала. Замок (зажим барабанной палочки в пальцах. — Ред.) был очень слабым, и это была основная задача — освоить силу удара левой руки, потому что это малый барабан, слабая доля, и она должна быть мощной. Сильная доля — в правой ноге, а слабая доля — в левой руке. Без правильного звукоизвлечения не качало бы. Вот это было сложно! И еще, конечно, начать писать интересные тексты на английском! Пришлось штудировать Эдгара По и Уильяма Блейка в оригинале.

— Легко ли сочинять на английском?

— Английский — безумно благодарный, легкий, певучий, короткие слова, слоги, почти одни гласные. Нам в Москве, кстати, предлагали: «Сделайте такой же проект на русском. Просто переведите тексты — и все». Но я представляю, что начинаю переводить текст «Му voice is a disturbed piano, my voice is a creaky violin» — и получается: «Мой голос — это испорченное фортепиано, мой голос — это скрипящая скрипка». Это так тупо звучит, а на английском эти слова легкие, полетные, гибкие! Я сейчас все это рассказываю и понимаю, что я — дерзкая такая мадам! После того как я освоила спряжения венгерских глаголов, я сказала себе: «Гая, ты выучила венгерский разговорный, неужели ты не напишешь крутой мистический текст на английском?» Конечно, напишу!

— Я так понимаю, беседу вы можете поддержать как минимум на четырех языках — русском, армянском, английском и венгерском?

— У меня армянский очень слабый, я там не родилась и никогда не жила. Он у меня в пассиве. Английский, венгерский и русский — более-менее хорошие.

— Недавно вы опубликовали пост в Фейсбуке о том, что за два года в Москве вы написали две песни на русском, а до этого за две недели — 30 песен на английском. Русский язык требует к себе более серьезного подхода даже для носителей?

— Есть такой момент — называется «отрыв от языка». Английский и венгерский очень круто заместили русский в моей голове. Я в Москве уже два года, а русский мне чужой, как великоватое пальто! Я как бы разучилась писать на русском, не могла зайти в это поле идей и черпануть там, будто эти двери закрыты для меня, но раньше были открыты нараспашку. Типа: ты писал на английском — пиши дальше на английском. Как будто русский язык ревнует к другим языкам и обижается, когда от него отходят.

Я пыталась зайти со всех известных мне сторон. Читала любимую поэзию, воспоминания, письма великих, но ничего не шевелилось и не откликалось внутри. Через год я уезжаю в Индию, сдаю обратные билеты, сажусь на берегу океана и пишу первую песню на русском языке. Накануне я купила на рынке перкуссионный индийский инструмент, начала играть — и, как 20 лет назад, одним разом эта песня появляется из меня, будто я ее знаю и просто вспоминаю.

Одним полотном — с проигрышем, с припевом, с интро и аутро, одним разом все проявилось. Я думала, что больше никогда так не смогу. Я записала ее на диктофон и заплакала!

Группа — это организм. Потеряешь руку — будет протез.

— Вы десять лет прожили в Будапеште и знаете европейскую музыкальную индустрию изнутри. Чем она отличается от российской — по крайней мере, от той, что была на момент вашего отъезда?

— Там несколько факторов. Первый — близость других стран и городов: через три часа ты в Вене, через восемь — в Берлине, через два — в Братиславе. Ты можешь уехать в тур на неделю, а можешь вообще на три концерта или на месяц. И это автобус, а не самолеты или бесконечные поезда. Мы застали туры по России — это когда в поезде с оборудованием, а если еще зима, а в вагоне пахнет яйцами и колбасой... Или летишь в самолете: инструмент нельзя взять с собой на борт, и вот ты объясняешь, что это хрупкое, как крылья бабочки, умоляешь, устало улыбаешься, а потом заходишь в самолет — и не надейся поспать, потому что в каждом самолете постоянно орет маленький ребенок. Все это дико выматывает.

А тут ты сел в автобус — это твой домик: ты можешь там читать, писать песни, спать, есть и вообще жить. Ты там даже можешь заниматься спортом — гантельки взял и подкачал трицепс. Это намного лучше.

Второй момент — очень многих музыкантов поддерживает государство. Там гранты — регулярная штука, и самая аутсайдерская андеграундная группа может выиграть грант. Потом она обязана, конечно, представить чеки, что грант ушел на запись альбома, или на съемку клипа, или даже на тур, потому что поехать в тур — это тоже расходы. Нужно взять в аренду автобус, нужны бензин и походные траты. И группа, которой два месяца, может выиграть грант и стартануть, и не надо где-то подрабатывать ночью продавцом обуви, строителем или охранником в детском саду, чтобы потом уставшим и измученным идти и сочинять музыку. Это очень трудно.

И сюда же стоит отнести авторские права. За период с 1999 по 2007 год в России мы не получили ни копейки от РАО. В Европе, если ты зарегистрировал песню или альбом и фигурируешь как автор, — просто представьте: к вам домой приходит почтальон в зеленом комбинезоне, красивый, упитанный мужчина, и приносит тебе конверт. Ты его открываешь, а там деньги. «Что это?» — «Это роялти». Понимаете?! Это была наша реальность десять лет. Одну песню с нашего последнего альбома взяли в венгерский театр. Так я до сих пор получаю авторские за то, что они используют эту песню.

А в России взяли нашу вещь на какое-то громкое ТВ-шоу.

— Я видел на YouTube — шоу «Танцы». Еще сильно удивился, так как сложно соотнести современное федеральное телевидение и «Детей Picasso». И что, вам за это заплатили?

— Смеетесь? Ничего! Нас даже не спросили. Тут надо понять, что это другая ментальность, другая культура. Я раньше злилась. Это просто несправедливо — ты хреначишь всю жизнь, чтобы записать свои идеи. У кого-то один хит, у кого-то 20 000 хитов, но это твой продукт и твое дело. Ты душу в это вложил, а кто-то берет и забирает это у тебя, как если бы пришли к вам домой и забрали компьютер. Это не очень приятно. Но теперь я понимаю, что зато в России люди дружат так, как нигде в мире. Просто есть свои плюсы и минусы! Я решила фокусироваться на плюсах.

— Вы уже два года живете в Москве — как за время вашего отсутствия изменились страна, город и люди?

— Я первый год вообще была в депрессии. Год мы жили на Новом Арбате, в высотке на 24-м этаже (там шесть высоток, я жила в третьей), и этот год я не выходила из квартиры.

— В буквальном смысле? Даже в магазин за хлебом?

— Максимально. Сколько можно было не выходить — не выходила. Ну, выбиралась только в театры, кино и музеи. Вызывала такси, садилась в машину — и обратно по-быстрому. Я не коммуницировала с городом. Только работала с несколькими учениками, преподавала вокал.

Вообще психологи говорят, что эмиграция по силе стресса равняется потере двух близких людей. Я это почувствовала на себе. А потом случилось кое-что очень важное, и по возвращении из Индии сменился мой ракурс. Я вернулась в феврале: на улице слякоть, грязный снег, тетка в магазине нахамила, квартиру залило, а я смотрю и улыбаюсь. Будто это кино про Россию и оно хоть и дикое, но мне нравится. Я не знаю, что со мной сделала Индия, но после той поездки я увидела, как сильно изменилась Москва и какая здесь культурная движуха. Конечно, куча шлака параллельно и куча всего для людей не очень высокой культуры. Например: «Есть такой спектакль, модный режиссер — идите на него. Билеты всего 15 000 рублей». Люди идут валом и едят второсортную продукцию. То же самое с выставками, концертами, но среди этого всего есть настоящие бриллианты — черные и белые. И ты так счастлив, когда находишь их. Словом, все как в большом мегаполисе! И вот тогда я поняла, что мы можем дать этому городу еще очень много и вдохновить новое поколение. Я поняла, что местному Вавилону не хватало только нас — армян-инопланетян. И у меня включилась лампочка, которая тогда перегорела! Так вот сейчас она горит очень ярко.

— Давайте тогда закончим тем, что вы можете дать новому поколению. Какие ближайшие планы у «Детей Picasso» (помимо выступлений)?

— Сейчас мы возобновили работу над русскоязычной программой. Мы не играли в России пять лет, русскую программу не играли девять лет, и я думаю, что сейчас самое время вернуться к русскоязычным песням. Мы готовим the best of всех русских альбомов и покажем новый материал. Мы не заявляем эти выступления как презентацию новой программы. Конечно, осенью на 20-летие группы мы сделаем два отделения, где будут русскоязычная и этническая армянская программы. Мы раньше ни в какие ворота не лезли и сейчас не будем лезть. И ни в какой ряд становиться не собираемся — мы будем двигаться в свободном полете, и как будет подсказывать атмосфера на сегодняшний день, так и будет все происходить. Но пока план такой — русскоязычные треки. Это будет вкусно, честно, инстинктивно, и я иду на это, как на запах жареного мяса!

Ближайшие концерты «Детей Picasso»: 8 августа на крыше павильона «Рабочий и колхозница» (ВДНХ) в проекте #музыканакрыше и 10 августа на фестивале «Джао Да!ча»

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ COLTA.RU В ЯНДЕКС.ДЗЕН, ЧТОБЫ НИЧЕГО НЕ ПРОПУСТИТЬ

Подписывайтесь на наши обновления

Еженедельная рассылка COLTA.RU о самом интересном за 7 дней

Лента наших текущих обновлений в Яндекс.Дзен

RSS-поток новостей COLTA.RU

Сегодня на сайте
Наше нынешнее состояние похоже на «принудительный аутизм»Общество
Наше нынешнее состояние похоже на «принудительный аутизм» 

Сегодня, во Всемирный день распространения информации об аутизме, вы можете помочь фонду «Антон тут рядом». Почему это важно именно сейчас — объясняет Любовь Аркус в маленьком тексте и маленьком фильме

2 апреля 20201528