10 февраля 2020Театр
7394

Елка у Петровых

«Петровы в гриппе» в «Гоголь-центре»

текст: Нина Агишева
Detailed_picture© Ира Полярная

Откуда родившийся в конце семидесятых Алексей Сальников, автор знаменитых «Петровых в гриппе и вокруг него», так хорошо знает атмосферу советских детских праздников — неизвестно, но знание у него абсолютно точное. Оно сразу придает условному повествованию лирический, ностальгический манок. Режиссеры слышат его в первую очередь: вот и Кирилл Серебренников, решивший показать на праздновании дня рождения «Гоголь-центра» отрывок из своего нового фильма про Петровых, выбрал эпизод с детьми вокруг елки и Дедом Морозом. Эта же новогодняя елка, куда рвется второклассник Петров, становится центром спектакля «Петровы в гриппе» режиссера Антона Федорова. Она, словно магнит, притягивает к себе блуждающие в пространстве реплики и сюжеты, как будто ничем между собой не связанные, но образующие при этом на удивление стройный и цельный сюжет.

На сцене — троллейбус, но не синий булатовский, а обшарпанный, провинциальный, следующий с неизменной Коммунистической на улицу неведомого Крауля. Потом он превратится в квартиру Петровых с постоянно работающим телевизором и коврами везде, даже на потолке. Эти, кажется, вполне бытовые интерьеры станут пространством фантастических видений и переживаний больного гриппом Петрова-старшего и его жены, работающей в библиотеке и испытывающей страстное желание сжечь когда-нибудь всех участников еженедельного литературного кружка, потому что «их всех жалко». Жалко в итоге становится и всех действующих лиц многонаселенного спектакля, что в принципе не вяжется с заявленным жанром фантасмагории и абсурда, но отделаться от этого чувства невозможно, причем непонятно, кого ты больше жалеешь — героев или себя самого.

© Ира Полярная

Начнем с того, что Петров у Семена Штейнберга, этот заросший щетиной мужчина с умными глазами и в растянутом свитере, решительно не похож на автослесаря. Он — типичный рефлексирующий интеллигент, страдающий от хамства пассажиров троллейбуса, маразма отечественного телевещания и собственной плохо устроенной жизни. У него и глюки интеллигентские: то Бродский бесконечно повторяет «не выходи из комнаты, не совершай ошибку», то приятель кончает с собой, оставляя ему исповедальный роман «Шок». Он боится жизни и хочет спрятаться от нее, потому что «сверху донизу одно зверье, а ты — в норке, сидишь и сальники меняешь». Он и под автомобиль якобы для ремонта залезает, чтобы спрятаться, не высовываться наружу. Но действительность настигает его безжалостно и везде: разговорами попутчиков («Горбач продал, а Ельцин пропил», «понаехали черно∗∗пые»), окриком вечного контролера-надзирателя («Предъявите!»), сумасшедшими старухами и инвалидами, женой, которая постоянно хочет кого-то убить и яростно втыкает нож то в поэта, то в доктора. Не выходить из комнаты, из норки не получается. Проще думать, что все это происходит не с тобой и вообще это вовсе не ты, а как бы ты, потому что на самом деле ты болен и все происходящее тебе просто мерещится в гриппозном бреду.

Непонятно, кого ты больше жалеешь — героев или себя самого.

Это переживание Сальников уловил безошибочно; оно присуще всем без исключения и во многом объясняет необыкновенную популярность его романа. Он знает, о чем пишет: его мир окраинных троллейбусных маршрутов, полный фриков и неврастеников, которые и говорить-то нормально не могут, а только кричат, выписан подробно и вдохновенно, он «вытряхивает каждый трупик осы из пыльной рюмки, прежде чем налить коньяк», по образному замечанию литературного критика Елены Макеенко.

Мы за последнее время были голуновыми, устиновыми и еще многими, но на самом деле все мы — это петровы. И вовсе не в гриппе, а вполне себе здравствующие. Абсурд разлит в нашей жизни. Вот сейчас, когда я пишу эти строки, возле Дома правительства стоит человек с плакатом на груди (не вижу из окна, что именно там написано) и громко кричит: «Помогите!» Кричит уже битый час, но ни охрана, ни прохожие не обращают на него ни малейшего внимания. А вы говорите — фантомы Сальникова.

© Ира Полярная

Передать такое видение и понимание жизни на сцене сложно, гораздо проще ставить реалистические спектакли. У Антона Федорова получилось создать яркий калейдоскоп реплик и событий, где безумие не отличишь от реальности. Он завораживает, пугает зрителя и затягивает его внутрь, как в воронку. Этого бы не случилось без сложной и тонкой работы художника Саввы Савельева и актеров, играющих разные роли в одном спектакле. Ну и без привлечения Розы Хайруллиной: не случайно ее персонажи (а их тоже несколько) никак не названы. Эта удивительная актриса начинает и завершает постановку, она сопровождает героя в его самых рискованных приключениях и придает происходящему некую надмирную странность, которая и нужна была авторам, чтобы подняться над правдоподобием.

© Ира Полярная

Праздник (елка) и смерть — вот две главные темы спектакля. Не случайно одна из словоохотливых старушек говорит, что «поминки удались — были словно праздник». А юному Петрову участковый врач рекомендует кисель, компот, клюквенный морс и… кутью. Петрова-старшего то и дело просят рассказать о Снегурочке (это Марина, ее линия в романе более важная и выразительная, чем в спектакле), а он все вспоминает и вспоминает детскую елку. В его памяти там водят хороводы не живые мальчики и девочки, а манекены, обвитые елочной мишурой. Да, именно так и было: долгожданный праздник (ребенок, которого в советское время не водили на елку, считался сиротой) оборачивался чудовищным ощущением казенной фальши, когда нетрезвый Дед Мороз и немолодая Снегурочка требовали от тебя громко кричать: «Елочка, зажгись!» Сценарий не менялся десятилетиями, и единственное, что мы могли сделать, — это никогда не водить туда больше своих собственных детей. Но Петров-младший рвется на елку, мама мальчика отчаянно ищет костюм («Как, вы без костюма?!»), и дети — теперь уже не зайчики, а люди-пауки и ниндзя — по-прежнему чувствуют себя реквизитом на этом празднике жизни. Они превратятся в настоящих, прекрасных мальчиков и девочек только в финале — когда их навсегда увезет в прошлое тот же троллейбус и они поймут, что все равно было детство, и рядом были мама и папа, и все были счастливы. А пока взрослый мальчик Петров (костюм ему так и не достали) дрожит от холода на авансцене и в ответ на просьбу беременной горемычной Снегурочки испуганно бормочет: «Зажгись». Не зажигается.

© Ира Полярная

Сальникова уже с кем только не сравнивали: с Гоголем и Булгаковым, Мамлеевым и Горчевым. Он, кстати, и стихи отличные пишет, вот подходящий эпиграф к «Петровым»: «Вот мы стареем, вот мы почти генсеки, обрюзгшие педы, помятые лесби, неспившиеся гетеросеки, пожизненные КМС, не только от физкультуры, кегли, не выбитые раком и политурой». Я бы вспомнила еще обэриута Александра Введенского: его непонятую современниками пьесу «Елка у Ивановых» впервые целиком поставили как раз в «Гоголь-центре», это был один из первых спектаклей нового театра. Прошло шесть лет, и на той же сцене — опять русский абсурд, праздничный и трагичный одновременно. Только автор — теперь уже лауреат престижных литературных премий (Введенский, как известно, был арестован и в заключении погиб), а за елкой у Петровых наблюдает битком набитый зрительный зал в центре Москвы. Завершается спектакль нежным пением Розы Хайруллиной: «И каждый с надеждой глядит в потолок / троллейбуса, который идет на восток». Он всегда идет не туда, куда хочется. Или это нам только кажется?


Понравился материал? Помоги сайту!

Сегодня на сайте
Родина как утратаОбщество
Родина как утрата 

Глеб Напреенко о том, на какой внутренней территории он может обнаружить себя в эти дни — по отношению к чувству Родины

1 марта 202221511
Виктор Вахштайн: «Кто не хотел быть клоуном у урбанистов, становился урбанистом при клоунах»Общество
Виктор Вахштайн: «Кто не хотел быть клоуном у урбанистов, становился урбанистом при клоунах» 

Разговор Дениса Куренова о новой книге «Воображая город», о блеске и нищете урбанистики, о том, что смогла (или не смогла) изменить в идеях о городе пандемия, — и о том, почему Юго-Запад Москвы выигрывает по очкам у Юго-Востока

22 февраля 202221956