Из жизни стоиков

Новый спектакль Театра наций создан как будто для умиротворения публичного пространства, слишком озабоченного художественным «беспределом» в отношении классики. Но не все с ним просто.

Стефан Брауншвейг, окончивший философский факультет и класс режиссуры у выдающегося французского мастера Антуана Витеза, поставил великое множество спектаклей — кажется, ни один Авиньонский фестиваль не обошелся без его новых сочинений. В 2015 году Брауншвейг возглавил парижский «Одеон», сменив на этом посту покойного Люка Бонди. Бережное отношение к тексту — органическое свойство французской театральной традиции, центром которой является слово, — режиссер отточил не только на постановках, но и на переводах Клейста и Бюхнера, Брехта и Пиранделло.

Вот и в пьесе Чехова режиссер не только не удалил ни единого слова, но, кажется, сохранил все ее архитектурные свойства. Тут монологи не вплетены в бытовую логику, как это все чаще случается в современном театре, но, напротив, предстают как часть традиционалистской риторики: персонажи произносят их в полном одиночестве, обращаясь напрямую к зрительному залу. Тем любопытнее обнаруживать в новаторской чеховской поэтике слои старинного театра — так когда-то Сергей Женовач с наслаждением обнаруживал в чеховском «Лешем» законы сентиментальной драмы и старинного водевиля.

Правда, в отличие от спектакля Женовача 1992 года или недавнего опыта Андрея Могучего, сыгравшего в традиционализм с «Грозой» Островского, Брауншвейг предельно серьезен, не игрив. Его пространство радует взгляд приятным экологическим стилем: напоминающие о скандинавском дизайне деревянные панели создают амфитеатр с купальней посередине, между ними — широкий экран с фотоизображением зеленого леса. К финалу этот экран возникнет еще раз — только лес будет уже бурый, спиленный и подгнивший.

Так же экологически вычищена здесь и вся эта русская жизнь: в ней нет и намека на тупое отчаяние и безнадежную боль, а если и есть, то в каком-то героическом, ахматовско-гумилевском изводе. Доктор Астров, который Чехову был симпатичен — но и только, здесь обрел черты позитивного, мужественного, хотя и трагически обреченного борца с энтропией российской жизни: персонаж Анатолия Белого тут безусловный герой.

От напряженной, взвинченной атмосферы пьесы не остается и следа, зато есть почти британская сдержанность, которая вытеснила дребезжащую, истеричную, скандальную подоплеку многих чеховских сюжетов. Словно бы Брауншвейг хотел освободить самого европейского русского автора от последних примет пошлой, ненавистной ему провинциальной жизни.

Герой-одиночка доктор Астров не ест мяса, ведет почти веганский образ жизни, и, если бы не его пьянство (о котором в спектакле Театра наций, впрочем, только говорят) и страшная работа уездного врача (про смерть крестьянина под хлороформом сам доктор сокрушенно вздыхает несколько раз), его позитивность была бы просто зашкаливающей — равно как и стоицизм, позволяющий ему сажать лес на фоне нещадной вырубки и ежегодных пожаров.

Люди, сотворившие себе фантомное прошлое, не могут надеяться на будущее — об этом получился спектакль Театра наций.

Давний конфидент и товарищ Астрова Иван Петрович Войницкий с хвостиком редеющих волос выглядит здесь вполне богемно. Евгений Миронов, как всегда, необычайно конкретен в психофизическом рисунке роли: его Ваня похож на состарившегося хиппи или музыканта-любителя — в прошлом, возможно, активный участник реформ 90-х, в 2000-х он бежал, как и Астров, в глушь, в родительский дом. Миронов играет совершенно аскетично, почти незаметно. Мягкая улыбка в сочетании с социальным нигилизмом и уже даже не отчаянным чувством безнадежности, переживаемыми поколением, которое вышло на сцену социальной жизни в канун 1991 года, освещают всю его игру. Если вспомнить Иванова, сыгранного Мироновым в одноименном спектакле Тимофея Кулябина, то выйдет начало и финал одной истории.

Кажется, Стефан Брауншвейг об этом только догадывается. Его идея — «войти этим спектаклем в общую экологическую повестку» современного мира — реализована только в фигуре Астрова и общем решении пространства. Остальные персонажи остаются на периферии его интереса — но тем более интересно за ними наблюдать.

Елизавета Боярская играет Елену Андреевну человеком следующего за дядей Ваней поколения: опустошенность, потерянность героини очевидны, но давно стали привычной частью ее существа. Только Астров распечатывает в ней едва тлеющую жизнь — и потому последний акт Боярская играет с нежданным напором отчаянной решимости.

Соня Серебрякова — еще один персонаж сегодняшнего дня. Надежда Лумпова играет ее стойким, бравурно-дисциплинированным солдатиком. В подражание Астрову она выработала привычный стоицизм, у которого нет смысла, но есть достоинство: ей, жителю страны без будущего, не до сантиментов.

Самое обескураживающее в спектакле — профессор Серебряков, сыгранный Виктором Вержбицким до такой степени стерто, незаметно, как будто он — фантом. Но это для него идеалист Ваня и вся усадьба трудились, не покладая рук, и прекрасные женщины становились его женами, ухаживая за его подагрой. Прошлое в его лице оказывается блефом.

Боль всего лишь раз откровенно обнаруживает себя в стерильном экологическом пространстве спектакля. Когда все разъезжаются, Соня кладет голову на колени дяди Вани, и первые ряды зрителей видят в его глазах слезы. А потом он сам кладет голову ей на колени. В отличие от прежних сентиментальных (или сочащихся болью) финалов этой чеховской пьесы, у Брауншвейга он тихий, почти смиренный. Люди, сотворившие себе фантомное прошлое, не могут надеяться на будущее. Только работать. Собственно, об этом и получился спектакль Театра наций.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ COLTA.RU В ЯНДЕКС.ДЗЕН, ЧТОБЫ НИЧЕГО НЕ ПРОПУСТИТЬ

Понравился материал? Помоги сайту!