18 октября 2017Театр
77870

«Как в крестьянской семье: работаешь — получишь»

Николай Коляда: большое интервью

текст: Лариса Барыкина
Detailed_picture© Донат Сорокин / ТАСС

Этот разговор состоялся еще до того, как стало известно, что Театр новой пьесы — столичный филиал легендарного екатеринбургского Коляда-театра — лишился площадки. В минувший понедельник Мосимущество потребовало освободить помещение Театра труда на Петровке, у которого подопечные Николая Коляды планировали арендовать сцену. Теперь они заняты поисками новой площадки в Москве, а в текущей афише Театра новой пьесы значится лишь трехдневный марафон-открытие — в пятницу, 20 октября, он стартует спектаклем «Старая зайчиха».

— Коля, Москва замерла в напряженном ожидании…

— Я даже боюсь, настолько все удачно складывается. Вот официально оформили юридические документы, это теперь называется «Некоммерческое партнерство “Коляда-театр в Москве”».

— Можно по порядку?

— С чего все началось… У меня в труппе был артист Олег Билик — очень хороший, окончивший Щепкинское училище, играл главные роли. Потом по семейным обстоятельствам он переехал в Москву и стал работать больничным клоуном. Когда мы были на гастролях в Москве, он пришел ко мне с предложением сделать Коляда-театр в Москве. Придумали следующее: есть уральская школа, довольно большой пласт в современной российской драматургии, и есть очень много совершенно неизвестных молодых драматургов. Повезло ведь единицам: Васьковской, Батуриной, Пулинович. Давно известны Богаев и Сигарев. Наше дело такое — в нужное время оказаться в нужном месте. А кому-то из моих студентов пока не повезло, хотя они не менее талантливы, просто нужен толчок, открытие в Москве. Если ты не засветился в столице — никто тебя не знает. Я начал писать в 1987 году, два года спустя мою пьесу «Игра в фанты» играли почти в ста театрах России. Но только когда Галина Волчек поставила «Мурлин Мурло» в «Современнике», я стал по-настоящему известен. Так уж в России заведено. Я как учитель должен помочь своим ученикам, и эта идея мне кажется очень красивой и благородной — хочу обратить внимание на уральскую драматургию.

— Идея отличная, а главное, что она идет в противовес нашей чудовищной централизации. Мы привыкли, что все самое главное приходит в регионы из Москвы, а тут — ровно наоборот. Что дальше?

— Полгода мы искали помещение, и вдруг нашелся Театр труда, он на Петровке, в самом центре, на одной линии с Большим театром. Продюсер Лена Лазко предложила нам право первой ночи, хотя там многие хотели играть.

© Андрей Махонин / ТАСС

— А в чьей собственности здание?

— Видимо, в частной, и мы будем с ней платить арендную плату пополам.

— Как будет формироваться репертуар театра?

— Будут спектакли, будут читки пьес — победителей конкурса «Евразия», будут презентации, будет «Суп-театр» (визитная карточка Коляда-театра — перед началом спектаклей Николай Коляда угощает зрителей собственноручно сваренным супом и рассказывает о новостях театра. — Ред.) — все как у меня в театре. При этом мы не будем бояться ставить и классическую драматургию, и прозу; естественно, это будут инсценировки. Сюда каждый месяц будет приезжать Коляда-театр с маленькими спектаклями. Я сам буду приезжать в Москву на пять-десять дней в месяц, а большую часть времени, конечно, руководить из Екатеринбурга. Называться это будет «Театр новых пьес». Лена Лазко меня торопит: когда уже вы приедете и начнете? Я посмотрел их репертуар, там идут пьесы с производственной тематикой. Их поддерживают какие-то концерны, заводы. То есть концепция этого театра — пьесы о рабочем классе. Поэтому, собственно, и называется «Театр труда». Но я так думаю, что труд — это широкое понятие, в моих пьесах люди тоже не бездельничают.

«Суп-театр»

— Как собиралась труппа?

— В Москве я провел кастинг. На него прибежало триста человек. С каждым говорил по три-четыре минуты, каждый просился очень. Мне потом сказали, что в Москве — сорок тысяч безработных артистов, и они все бегают: свадьбы-похороны, больничные клоуны, массовка на телевидении и все такое. Лишь бы в Москве сидеть. Я выбрал тридцать восемь артистов.

— Они будут получать зарплату?

— Да. У них будет очень маленькая зарплата. Сначала.

— То есть все так же, как и у тебя в театре: что заработаете, то и получите?

— Только так. Когда мы начинали, у артистов была зарплата 500 рублей. Билет в театр стоил 50 рублей. Сейчас они получают 30, 40, 50 тысяч в месяц, а билет в театр стоит 1200 рублей.

— А команда будет большая? Кто кроме Олега Билика?

— На кастинг пришли не только артисты, но и администраторы, продюсеры — все хотят работать с Колядой. Главное — начать. К этому проекту такой большой интерес, что если мы станем играть спектакли каждый день, то артисты будут получать очень приличную зарплату. Коляда всегда заплатит. Как в крестьянской семье: работаешь — получишь.

— То есть ты уже все прикинул-раскинул?

— Конечно! Смотри: август называют мертвым сезоном — жарища, период отпусков. А мы в этом месяце сыграли в Екатеринбурге семьдесят пять спектаклей с аншлагами, залы битком. Причем именно в августе у нас в театре очень много иностранцев — из Америки, из Израиля, из Европы. Приезжают домой погостить — идут к нам.

Ну как там свиньи, живы? Куры поели? Как там, на покосе-то? Нормально все? Ну и слава Богу…

— Так вы же — главная театральная достопримечательность Екатеринбурга…

— Я спрашивал: как вы узнали о нашем театре? Те, кто в гостинице живет, отвечают: нам на ресепшен сказали — Ганина Яма и Коляда-театр. А в этих гостиницах даже нет листовок с нашим репертуаром. Возвращаясь к московскому театру: я уверен, что там тоже будет полный зал. Он небольшой, восемьдесят мест, но можно играть спектакли утром, днем и вечером.

— Ты прямо как Валерий Гергиев, который иногда дает со своим оркестром по три концерта в день, да еще и в разных областных центрах… Когда открываетесь?

— В конце октября. Сейчас составляется репертуар. Как часто мы будем играть, пока не знаю, потому что там остаются в репертуаре три прежних спектакля. Причем нам дают и субботу, и воскресенье. Это очень здорово.

— Открытие торжественное будет? С красными ленточками?

— Звезд позовем всяких разных — что уж, Маковецкий не придет? Ахеджакова, может, и не явится, но все мои друганы, знаменитые московские артисты, которые играли в моих пьесах, думаю, придут. Максакову хочу позвать.

— Коля, вот ты регулярно пишешь пьесы — сколько, кстати, уже написано?

— Сто двадцать пять.

— А еще спектакли ставишь, в спектаклях играешь, театром руководишь, в Театральном институте преподаешь, фестиваль проводишь… Не устал?

— Я тебе правду скажу, от чего я устал. Вот сижу и думаю: почему мне никто не помогает, екарный бабай! Может, у меня действительно отвратительный характер? Вроде я добрый. Могут сказать: ну вот театр дали. А вообще-то мы его заработали. Мы объехали весь мир. Из своей деревянной избушки мы прославили Екатеринбург. Так что мы заслужили этот бывший кинотеатр с сырым подвалом, где дышать невозможно, где мужская и женская гримуборные вместе, если уж на то пошло! Ты пойми, я не жалуюсь. Я помню, в детстве, мама уйдет на работу, я пол вымою, всю посуду вымою, все поглажу, почищу. Она приходит и говорит: сынок, какой ты у меня молодец! И мне больше ничего не надо!

— Да неужели тебя никто не хвалит сейчас? Ну кто еще должен это сделать?

— Я не знаю — кто. Но если бы это было почаще! А то все время ругают: будь ты проклят, Коляда!

— Да ты меньше Фейсбук читай! В декабре у тебя серьезная дата. Наверное, можно подводить итоги твоих колоссальных усилий — и если не успокаиваться, то хотя бы концентрироваться исключительно на творчестве. А вместо этого ты театр в Москве открываешь — откуда энергия, силы?

— Слушай, то, что нравится, сил не отнимает, а только дает. Сегодня вот у меня была репетиция с молодыми артистами, отрабатывал с ними каждое движение, каждый взмах ресниц, каждый поворот — а мне вообще-то скоро шестьдесят лет! И ничего, нормально. Три часа побегал — и хорошо себя чувствую. Мне это в радость. Они пришли из Театрального института, но я их научу чему-то новому. Коляда-языку научу. Шесть человек я взял в этом году в театр, даже одного поляка — обещаю тебе: через год мы их не узнаем.

Семьдесят пять спектаклей в месяц попробуй поиграй-ка! Язык на плечо — и домой!

— А что за история с польским артистом?

— Это называется «“Коляда-Plays объединяет людей». В прошлом году Петр Дуда приезжал на фестиваль. Как он потом рассказал, он даже не очень хотел в Россию ехать, их там так настраивают. А потом смотрю: мы на гастролях в Москве — и он тут. Мне говорят, у них с Валей Сизоненко любовь. Оказывается, потом еще полгода это длилось, Валя ездила в Варшаву, ей там не понравилось. И вот нынче перед фестивалем он ко мне заходит: можно с вами поговорить? Его всего колотит: «Я Вальку люблю, я на ней женюсь, у нас будет свадьба, я ей сделаю детей». — «Куда я тебя возьму, ты же по-русски плохо говоришь!» — «Я выучу, все сделаю, возьмите меня в театр!» Ну что делать — беру. Сам сел, думаю: что я, буду разрушать их любовь? Ну есть же у меня какие-то иностранцы в пьесах. Он парень видный, под два метра ростом. Так он уже выходит в каких-то спектаклях. Он влюблен в Валю, влюблен в театр, ему страшно нравится все, что здесь происходит.

— Все знают, что ты любишь своих артистов, квартиры им снимаешь, иногда покупаешь. А что для тебя важно в их отношении к тебе?

— Мне плевать, как они ко мне относятся. Они же артисты. А артисты — всегда предатели. Только споткнешься, пнут под жопу — и полетишь. Но мы вот выступали в Александринке, я стоял за кулисами, смотрел все спектакли. Смотрел — и у меня волосы шевелились. Ягодин в «Маскараде» — это что-то неземное, это какой-то инопланетянин, так невозможно! Причем он еще заходит за кулисы, вытирает пот и спрашивает: ну что, нормально? А я даже сказать ничего не могу, думаю: это ты, с***, так придуриваешься, что ли? Когда мы ставили «Маскарад», я вспоминал нашу екатеринбургскую историю со знаменитым фотографом, который задушил свою жену. Я им объясняю — это не двести лет назад было, это все происходит сейчас! От ревности человек сходит с ума, у него кипит мозг, и он может сделать все что угодно. Мы репетируем «Фальшивый купон», и Костя Итунин произносит монолог — а ведь пришел к нам вообще никаким. А тут говорит так, что у меня горло перехватывает. Понимаешь, они воплощают мою мечту о театре. Когда я сам пришел в театр, мне было пятнадцать лет. Только сейчас начинаю понимать, с кем я тогда рядом работал: с Умпелевой, Гецевым, Марченко! Был великий спектакль «Трамвай “Желание”» с Умпелевой, я его смотрел десятки раз, он перевернул мою жизнь. А иногда приходишь в иной театр и видишь: люди платья надели, бороды наклеили, текст произносят… Но ведь мертвечина! А мои артисты дают мне надежду. Надежду на то, что великий, настоящий Театр существует и ты не напрасно занимаешься им всю жизнь! Иногда на репетициях или на спектаклях бывают такие проблески, что ты готов простить им все: что они опаздывают, пьют, текст не знают…

— У вас в театре особая атмосфера — она ведь не только про профессионализм, не только про работу. Откуда она?

— Даже не знаю. Вот все говорят — семья, семья… Да какая семья! И грызутся они порой. Хотя им особенно некогда. Семьдесят пять спектаклей в месяц попробуй поиграй-ка! Язык на плечо — и домой! Спать, а утром снова на репетицию или на спектакль. Но все, кто приходит, как-то сразу заражаются этой атмосферой, этой искренностью.

— Но если театр играет много спектаклей, возникает ощущение конвейера, и чувство искренности как раз теряется. Где взять душевные ресурсы на семьдесят пять спектаклей в месяц?

— Я правда не знаю, откуда они берут силы. Тут недавно зашел на «Клаустрофобию» — как они играли! Думаю: а уснуть после этого смогут? Вот я когда играю короля Лира, то до четырех часов спать не могу, а потом пару дней еще болею. А Ягодин может ***ачить по двадцать главных ролей в месяц. Может быть, у них что-то от меня… Я всегда честен, когда ставлю, веду репетицию. Я никогда не ставлю в духе «иди налево, иди направо», я всегда делаю картинки из своей жизни, из своего детства. Когда в «Фальшивом купоне» идет с гармошкой Илья Белов, я всегда вспоминаю своего деда, который играл на свадьбах. Никогда не изображаю из себя великого режиссера-мудреца.

Сцена из спектакля «Клаустрофобия»© «Коляда- театр»

— А что тебя сегодня в этой жизни больше всего радует? Есть известность, есть свой театр… Есть ли какая-то мечта, что еще не сделано?

— Я вот вчера сидел у себя в Логинове и подумал о смерти по-настоящему. Хотя все мои спектакли — о любви и смерти, но я вот так не задумывался… Я понял, отчего человек умирает. Вот ты живешь, что-то делаешь, куда-то бежишь — и вдруг осознаешь, что скоро тебя не будет! Ни тебя, ни твоего театра, ни твоего дела. Вот в детстве всегда кажется, что все впереди, все умрут а я останусь. А я вот сейчас, к шестидесяти годам, по утрам просыпаюсь и думаю, как тот Фирс: жизнь прошла, а ты как будто и не жил. Вроде что-то сделано в этой жизни, а кажется, что ничего. Не поставил лучших спектаклей, не написал своей главной пьесы, чего-то самого важного не сделал. Не успел… И вроде пора как бы отчаливать? А как так, почему так быстро? Почему так несправедливо?

— Это как моя бабушка говорила: чай, с ярмарки идем… такое у тебя чувство?

— Я тут как-то встретил нашего большого актера Владимира Ивановича Марченко и вспомнил кое-что. Ехали мы с ним с выездного спектакля из Первоуральска. А спектакль знаменитый, «Гнездо глухаря». У Марченко главная роль, он вообще кого только не играл, Гамлета того же. А я негра играл — на одну секунду там выходили на сцену два негра. И вот темный автобус, бутылка водки идет по рукам, зима, холодно… И он мне говорит: «Знаешь, Колька, жизнь такая *****вая. А после спектакля вот так выпьешь немножко, глянешь в окно, там снег, и думаешь: как же хорошо!» Я на всю жизнь запомнил: снег идет, и что-то такое невыразимо прекрасное… Хотя да, ты права — с ярмарки идем…

— Да ладно! Были творцы, у которых в этом возрасте начиналось все самое главное. В следующем году будет отмечаться юбилей Мариуса Ивановича Петипа — кстати, его внучка Надежда Петипа-Чижова была известной актрисой того самого театра драмы, где ты начинал! — так вот он все свои лучшие балеты после семидесяти лет поставил. Все еще впереди. Я правильно понимаю, что реакция зрителей для тебя важнее всех слов, написанных критиками и сказанных профессионалами?

— По поводу критики театральной: да, у меня как-то не сложилось с ними. Они меня не сильно любят, и я их не жалую. А насчет публики — я, наверное, циничный — не по аплодисментам, не по ахам-вздохам я оцениваю спектакль. Только по кассе. Как билеты проданы. При этом я понимаю, конечно, что мы не голые задницы показываем и не стриптизом зарабатываем. У нас нет распространителей билетов — вот есть касса и продажи в интернете, никаких афиш и растяжек по городу. Но полный зал народу. И для меня это показатель. Мне надо заработать в месяц полтора миллиона рублей на билетах. Для того чтобы выдать зарплату: в труппе сорок девять артистов, а вместе с обслуживающим персоналом — сто двадцать человек. Я за них отвечаю. Им надо кушать, им надо жить, у них дети, школы, сады, больницы. Тряпку красивую купить, куда-то отдыхать поехать — все это надо. Каждый вечер в восемь часов закрывается касса. Я прихожу и смотрю, сколько продано. И начинаю складывать в кучку, потому что я знаю: первого и пятнадцатого числа я должен заплатить людям деньги.

— А это не мешает твоей голове пьесы сочинять, спектакли придумывать?

— Да нет! Это ведь какое-то крестьянское чувство: ну как там свиньи, живы? Куры поели? Как там, на покосе-то? Нормально все? Ну и слава Богу…

Сцена из спектакля «Вишневый сад»© «Коляда- театр»

— А гамбургский счет для тебя существует? Как ты сам понимаешь — удалось или не совсем?

— Вот я репетировал двадцать дней «Горе от ума». Но когда я вошел в пике, я сказал — стоп! Готовы костюмы, готовы декорации, музыка. Все готово. А я просто понял, что это не то, что мне надо остановиться. Актерам все нравится, но я вывесил приказ: репетиции замораживаются. Я не хочу позориться. И потом, у меня есть такое качество: я все время смотрю глазами публики. Вот в этом месте они будут смеяться, а в этом заплачут. А вот здесь, возможно, они начнут покашливать, номерки ронять... Значит, нужно что-то сжать, привести в порядок. Конечно, мои спектакли неравнозначные, есть хуже, есть лучше. Но при этом на любой вкус — для бабушек и дедушек, для хипстеров, для студентов, для маленьких детей, для кого хочешь. Мои кассиры знают, кому, куда и на что продавать билеты. Я всегда говорю всем своим: думайте о том, чтобы люди пришли не один раз, а вернулись во второй, третий и десятый.

— А есть ли какие-то люди, которые тебе реально помогли — и вот сейчас, с высоты прожитых лет, ты понимаешь, что без них твой театр, возможно, и не состоялся бы?

— Вот однажды наш бизнесмен Анатолий Павлов дал полмиллиона на поездку в Париж, а денег не было совсем. Или в другой раз, после того как я долго в Фейсбуке ныл, что «денег нет, денег нет», пришел совершенно незнакомый человек с целлофановым мешком и вывалил мне на стол кучу денег. А я его спрашиваю: что это? А он говорит: миллион. Тебе же надо. Я сижу за столом, рыдать начал… А потом стал бегать по театру: идите все сюда, смотрите — а на столе пачками по пятьсот рублей деньги лежат. Все прибежали, прикладывают купюры к себе (ну, чтобы деньги водились), а наш кассир Инна Иосифовна, царство ей небесное, говорит: не то удивительно, что он эти деньги дал, удивительно то, что такие люди сохранились. А так нам наше министерство культуры грант дает, губернатор помогает… И вот уже три года Министерство культуры РФ не дает ни копейки.

— Коля, вопрос непростой: у тебя авторский театр. Это самые лучшие театры, которые только бывают, они всегда уникальны — но рано или поздно приходится задумываться: а что потом? Готовишь ли ты себе преемника?

— Нет, я не собираюсь никаких преемников заводить, что будет после — мне глубоко наплевать… Я всегда в этом случае вспоминаю Товстоногова: какой был прекрасный театр! Умер Товстоногов — театра не стало. Но он остался в памяти, в истории, сделал свое дело. Так и тут. А сделать это специально невозможно. Каждый вечер после спектакля я выхожу на улицу курить, смотрю на фронтон здания, на котором написано «Коляда-театр». И вспоминаю, как в 1973 году я приехал в Свердловск пятнадцатилетним мальчишкой, у меня были залатанные рукава, жуткие дерматиновые ботинки. Меня взяли в театральное училище. Прошло много лет — и теперь моя фамилия светится большими красными буквами на фронтоне на центральной улице полуторамиллионного города. Что мне еще надо?

— Любви народной много не бывает!

— Да! Сегодня встретил около театра мужчину и женщину, она мне говорит: спасибо! Спрашиваю: за что? Да за все! Я засмеялся, вошел в театр, у меня настроение хорошее, и мне больше ничего не надо — доброе слово и кошке приятно!

Комментарии

Новое в разделе «Театр»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Художники разных направлений об акции «Возвращение имен»Искусство
Художники разных направлений об акции «Возвращение имен» 

Дмитрий Гутов, Александр Корноухов, Дарья Серенко, Никита Алексеев, цианид злой, Екатерина Марголис, Борис Конаков, Варя Михайлова, Шифра Каждан, Анна Десницкая, Иван Лунгин, Таисия Круговых

23 октября 201810830