Владимир Севриновский: «Мы летим в пропасть, но с присвистом, подмечая кучу смешных вещей по дороге»

Новый текст в проекте «Россия: привычный вывих» — интервью с журналистом Владимиром Севриновским. Полгода назад его признали иноагентом, но он сознательно остается в России — не только для того, чтобы фиксировать происходящее в стране, но и чтобы поддержать новое поколение молодых авторов.

Как работать честно, соблюдая цензурные законы, что могут, а что не могут медиа по разные стороны границы, возможно ли вообще сохранить журналистику внутри страны — любые дискуссии о перспективах профессии к концу 2026 года больше вызывают тоску, чем желание ввязаться в спор. Севриновский, редкий автор, продолжающий писать из России под своим именем, уверен: надо меньше рассуждать и больше делать.

«Я патриот»

Почему тебе принципиально важно оставаться и работать из России, несмотря на статус иноагента, риски и трудности?

У меня есть знакомая, обеспеченный человек. Она была врачом, но давно сменила профессию. Когда началась пандемия, она снова надела белый халат. Я считаю так: если ты врач и начинается пандемия, ты идешь работать в красную зону. Если ты журналист и в стране наступает пиз**ц, ты идешь и работаешь в этом пиз***е.

Это звучит пафосно и непопулярно, но я патриот. Недавно я выложил фотографии у Верховного суда, когда там запрещали «Яблоко», — и у многих подгорело, что протестующие подростки ходили с российскими флагами. Но эти ребята любят Россию и хотят, чтобы ее флаг ассоциировался с чем-то хорошим, а не с тем самым пиз***ом. И они имеют на триколор уж точно не меньше прав, чем те, кто страну позорит и толкает в пропасть.

Я люблю Россию, постоянно езжу по ней уже много лет. Я с ней сросся и воспринимаю как продолжение себя самого. Конечно, если начинается гангрена, человек соглашается ампутировать себе конечность и стать инвалидом. Но если надеешься, что болезнь излечима, то не будешь отрезать себе больную руку, не дожидаясь вердикта врачей. Так и здесь. Да, страна тяжело больна, но я верю, что она излечима. И еще я знаю, что журналист может внести в это важный вклад.

И ты не можешь представить себя с тем же набором ценностей вне России?

Конечно, могу, я видел больше восьмидесяти стран и некоторые очень люблю. Но я понимаю, что именно здесь и сейчас я с моим опытом и умениями могу принести максимальную пользу. Я не могу писать репортажи дистанционно, как делают другие. Если меня необратимо выдавят из России, я найду чем заняться, но это будет уже другая работа и другая жизнь.

С твоей мотивацией более-менее ясно. Хочу поговорить о другом. Ты не только пишешь сам, но еще помогаешь развиваться стажерам. Как ты видишь молодых людей в журналистике?

Почти все известные независимые журналисты из России уехали. А сейчас очень важная эпоха в истории страны. Она ужасная, да, но крайне важная.

Нужно все документировать — но делать это некому. Мы, более опытные журналисты, не можем охватить все, оказываться во всех регионах, где необходимо.

При этом есть молодые ребята, которые хотят заниматься журналистикой. Вначале я им всегда, как Гэндальф, говорю: «Бегите, глупцы!» И кто-то, кстати, убегает, но таких мало. Некоторые сразу говорят: «Я ничего связанного с войной и политикой делать не буду». Я отвечаю: «Окей, прекрасно». Потому что, помимо войны и политики, есть куча важнейших тем.

А что это за люди? Как ты их опишешь, что их мотивирует?

Это молодые ребята, лет 20 или чуть старше. Обычно студенты последних курсов институтов, иногда профильных, иногда нет. Некоторые рвутся в бой, да так, что приходится сдерживать. Другие — в основном из дальних регионов — наоборот, боятся даже там, где не нужно. Дима Марков писал про таких: казалось бы, фраза «Мне здесь еще жить» должна означать желание что-то улучшить, а у нас это гораздо чаще значит сидеть и молчать.

Вот это «мне здесь еще жить» я несколько раз слышал от стажеров в значении «давайте сгладим конфликты, умолчим о важном». Особенно от тех, кто уже успел поработать в местной журналистике.

О чем бы ты ни писал — придешь к войне

Кого больше, как тебе кажется, — тех, кто готов завтра на баррикады, или тех, кто чувствует страх перед государством и хочет рассказывать только частные истории?

Мне кажется, крайностей мало. Большинство шашкой не машут, но и не падают до выстрела.

Например, стажерке захотелось писать не про войну, а про треш-блогеров — ну и слава богу. Она занимается этим не потому, что боится, а потому, что занималась бы этим в любое время.

Многие ищут себя. Одна девчонка работала в правительственной структуре, когда пришла к нам. А сейчас трудится для независимого СМИ в изгнании. Добровольно прошла этот путь, никто ее не тащил. Бывает и противоположное движение: другая стажерка начинала с оппозиционных тем, а потом устроилась в «системное» медиа.

Один молодой парень на моих глазах стал спецом по Z-блогерам, среди которых много его сверстников или даже совсем подростков. Я бы этого сделать не смог, просто не нашел бы с ними общего языка. А он постепенно устанавливал контакт с Z-активистами и трудолюбиво доставал прекрасную фактуру.

Часто говорят, особенно в эмигрантской журналистике, что война всех утомила, люди ищут отвлеченные темы. Ты замечаешь подобное?

По-моему, это абсолютно надуманно. По своему опыту скажу: о чем бы ты ни писал, если погружаешься достаточно глубоко, все равно придешь к войне. Война пронизывает все.

Например, приезжаешь в глухую деревню за тысячи километров от фронта писать про фольклор, как я недавно сделал. Приходишь на народный праздник, где женщина поет песни в старинном сарафане своей бабушки. Спрашиваешь, как жизнь, а она отвечает: «Да в принципе хорошо, дроны пока не летают». В деревне кто-то строит дом на боевые выплаты, на заправке — перебои с топливом. Если писать объемно — от войны уйти невозможно.

Другое дело, что некоторые видят этот путь, но боятся по нему идти, не хотят конфронтации с государством.

Поколение непуганых

Каким тебе кажется новое поколение политически заряженных молодых людей? Особенно интересно про тех, кто за последние пять лет вырос в этой атмосфере — кому в 2022 году было лет 14–15.

Понятно, что на периферии политика присутствует у всех, но многие относятся к ней постиронично. Самое главное, мне кажется, молодежь сейчас еще «непуганая». Взрослые уже получили свою дозу пи***лей и в большинстве отказались от борьбы. А подростки репрессий на себе еще не почувствовали.

Это всегда так бывает. Когда я писал про диссидентку Нину Литвинову, ее двоюродная сестра Маша Слоним говорила то же самое: «Наше поколение было первым, которое перестало бояться». Взрослые, прошедшие через ад Большого террора или хотя бы видевшие, как знакомые отправляются в лагеря, примолкли. А молодежь конца пятидесятых воспринимала репрессии уже как историю. Страх не въелся в них глубоко, и в результате именно это поколение дало диссидентов. Им еще никто доходчиво не объяснил, что государство может тебя убить.

И вот эти нынешние ребята — пока небитые. Но я бы не сказал, что за этим стоит какая-то глубокая идейность. Помнишь, лет семь назад были масштабные дискуссии, Навального (внесен Росфинмониторингом в реестр террористов и экстремистов. — Ред.) ругали за то, что он вовлекает в политику детей?

Да, как раз вспомнил.

Вот. А потом мой стажер исследовал Z-каналы и выяснил, что многие их владельцы — те самые ребята, которые тогда топили за Навального. Политической зрелости у них в то время не было, зато была потребность в «движухе». Они выросли, а движухи хочется по-прежнему, и Z-патриотизм оказался им близок.

Не знаю, кем станут нынешние подростки через пять лет. Сейчас они классно поддерживают все то же «Яблоко», но кого они будут поддерживать потом, бог весть.

Раньше одной из главных мотиваций для молодого человека в журналистике была публичность, возможность наращивать социальный капитал — даже если денег будет немного. Сейчас эту публичность изъяли. Как молодые люди это принимают? Как ты с ними про это говоришь?

У некоторых это вызывает протест. Но мы жестко требуем все время от стажеров анонимности всех материалов. И это обоснованно.

Простой пример: мы сделали с одной девчонкой материал для «Черты» (внесена Минюстом РФ в реестр иностранных агентов. — Ред.), а через две недели «Черту» признали иноагентом. Слава богу, она писала анонимно, так что в список «участников иноагента» попал только ее псевдоним.

Даже если тема нейтральная — хоть о ромашках в поле пиши, — никто разбираться не будет. Поэтому я настраиваю всех на анонимность. Мы — уходящая натура, мастодонты, привыкшие работать под своими именами. Новое поколение журналистов будет полностью анонимным. И я думаю, в этом нет колоссальной драмы. Ничто не мешает тебе писать под псевдонимом, прокачивать его, получать премии. Это вполне может удовлетворить твою жажду славы.

Я постоянно повторяю стажерам: анонимность, анонимность, анонимность — это единственное, что отчасти обеспечивает вашу безопасность, если вы хотите оставаться в профессии. А оставаться в журналистике в России сейчас стоит, только если чувствуешь ее своим истинным призванием. Большие деньги ты вряд ли на ней заработаешь, а вот больших проблем огребешь кучу. В пропорции пи***лей и плюсов журналистика в России прямо сейчас — крайне неразумный выбор. Даже если ты не лезешь в политику.

И многие ребята соглашаются работать под псевдонимами. Хочется верить, что это их сбережет. Потому что дальше будет только хуже. Рано или поздно заблокированные медиа станут иноагентами, а медиа-иноагенты — «нежелательными» или «экстремистами», косить будут всех. Так что, если не хочешь, чтобы тебя, как меня, вынуждали лепить везде эту плашку, лучше подстраховаться заранее.

Как ты думаешь, если война вдруг остановится, нынешняя ситуация в журналистике сохранится или начнется откат к либерализации?

Я не вижу предпосылок для остановки войны. И даже если ее вдруг остановят, не думаю, что нынешние российские власти журналистику либерализуют. Люди наверху прекрасно понимают, что от свободной прессы они будут получать таких люлей, что мало не покажется, и добровольно на это не пойдут.

«„Исходить” текст ногами»

Насколько критично для тебя деление на уехавшую и оставшуюся журналистику?

Это деление критично, и да, оно существует. Когда я вижу репортаж о происходящем в России, я всегда чувствую, «исходил» его автор ногами или нет. Некоторые тексты читать физически больно, потому что я понимаю, как тот же человек написал бы их, если б побывал на месте событий. Поэтому я не буду писать репортажи о России, если уеду.

Конечно, репортажами журналистика не ограничивается. Есть направления, которыми, наоборот, стоит заниматься исключительно из-за рубежа. Например, расследовательская журналистика. Делать OSINT внутри страны сейчас просто глупо — ты подставляешься, хотя за рубежом есть не менее компетентные люди, и они могут сделать то же самое, находясь в безопасности.

Но я уверен, что полевая журналистика должна делаться ножками. Даже медиа в изгнании держат внутри России людей, которые везде ходят и сами всё смотрят. Правда, и тут есть разница: одно дело, когда кто-то начинающий съездил и пересказал все выдающемуся журналисту за границей, и совсем другое — если бы мастер увидел все сам. Он заметил бы в разы больше.

Зато для условного молодого Васи это колоссальный опыт. Со временем эти ребята тоже станут великими журналистами. Я вижу огромный потенциал у стажеров и надеюсь, что их имена — или хотя бы псевдонимы — мы услышим в обозримом будущем. Они уже способны делать замечательные материалы.

Есть мнение, что для людей внутри страны важно, чтобы с ними разговаривали те, кто тоже находится в России. Некоторые уехавшие журналисты жалуются, что герои отказываются с ними общаться: «Вы за рубежом, и вы нас не понимаете». Как ты это видишь?

Безусловно, быть рядом с людьми очень полезно. Это не серебряная пуля, решающая все проблемы, но, когда ты в России, это помогает установить доверительные отношения и бороться с предрассудками.

Если жителю деревни в Кемеровской области звонят из Берлина со словами: «Я хочу узнать, как вы живете», у человека сразу включается образ «либераста», нарисованный пропагандой. Но, когда тот же журналист приходит к тебе домой лично, начинают действовать совсем иные механизмы.

Я знаю это по опыту работы в Чечне. Там полно антисемитов. Но я работал со многими чеченцами, которые знали, что я еврей, я никогда этого не скрывал. Люди могли верить в нелепые сионистские заговоры, но когда они видели человека, который пришел к ним в дом и ведет себя прилично — механизмы ненависти не включались.

Есть и другой плюс, не менее важный. Когда ты приходишь к человеку ногами, сам текст интервью — лишь малая доля того, что ты можешь узнать. У него дома твоя картинка становится объемной.

Однажды мой стажер сделал классный текст про Z-блогеров. Там был один персонаж, ходячий сборник пропагандистских клише. Позже я снимал по этому тексту фильм и пришел к нему домой. И увидел, что рядом с компьютером у него висит огромный портрет отца с траурной лентой. Отец был тяжело контужен в Чечне, потом ушел воевать в Украине и умер от последствий ранения, причем семья не получила даже гробовых.

Свою кошку этот парень назвал Контузией. Еще у него на стенах висит флаг ВДВ и американский флаг. Я спрашиваю: «А зачем тебе американский флаг?» Он отвечает: «Потому что у меня украинские корни, я иногда общаюсь с украинцами в сети, выдавая себя за своего, чтобы они что-то выболтали». Все это невозможно получить по видеосвязи. Потом еще видишь его родителей, его подругу, его город…

Когда ты берешь только верхний, дистанционный уровень — это всегда мелко. Мне кажется, в этом одна из главных проблем современной журналистики. Или еще пример: я прочитал в одном уважаемом медиа, что глава Буддийского Союза Калмыкии выступает с Z-пропагандой. Действительно, выступает. Но когда ты приезжаешь в Калмыкию и общаешься с людьми на месте, они сообщают тебе: «Этот человек даже не монах. Создал организацию с громким именем, чтобы окучивать туристов, а теперь осваивает Z-поле». Настоящий Верховный лама был против войны, его объявили иноагентом, и он вынужден был уехать.

Потом ты общаешься с монахами, и они или против войны, или им просто пофиг на нее, некоторые приехали из Тибета, не владеют русским языком, и не факт, что знают даже о существовании Украины. Но ты узнаёшь все это на месте. А дистанционно собираешь фактически верную, но плоскую и ложную по сути информацию о том, что калмыцкие буддисты якобы поддерживают войну. Поскольку ее противники в публичном поле об этом, как правило, не кричат.

«Люди мечтают об окончании войны, но сами ее финансируют»

Давай немного отойдем от журналистики. Что нового ты видишь в том, как общество адаптируется к затяжной войне и новому витку эскалации?

Это мое личное ощущение, но, кажется, вначале войну поддерживало большинство, а сейчас все совсем по-другому. Последние года полтора, куда бы я ни приезжал, я четко вижу: почти все надеются, что война закончится. Причем говорят об этом похожими, почти одинаковыми словами: «Нам без разницы, как они там наверху договорятся, нас устроит любой вариант».

Я слышу это и от оппозиционеров, и от абсолютно проправительственных людей, славящих власть. Если завтра Путин с Зеленским подпишут мирное соглашение — все будут счастливы. Это универсальная позиция во всех регионах.

При этом я вижу множество людей, деятельно вовлеченных в войну, вне зависимости от их собственных взглядов. Так, женщина может быть против войны — и плести маскировочные сети. Потому что на фронте воюют ее знакомые, а государство их не обеспечивает. Такие женщины ненавидят власть за то, что она не дает бойцам достаточно амуниции, но помогают ей. Другие скидываются на бронежилеты, квадрокоптеры, тепловизоры. И таких целая армия по всем регионам; все это вошло в повседневность. Парадокс: люди мечтают об окончании войны, но сами ее поддерживают.

А есть еще работающие на оборонных предприятиях. Теперь у них всё в шоколаде, зарплаты отличные, плюс бронь от мобилизации. Они одни из немногих, кто осознанно заинтересован в продолжении боевых действий.

Все эти страты и группы уже устоялись. Война полностью пронизывает жизнь общества. Вовлечены все, и, конечно, у каждого есть родственники или, по меньшей мере, знакомые, которые или воюют, или уже погибли.

«У меня такой юмор висельника, понимаешь?»

После признания иноагентом ты сталкиваешься с какими-то последствиями в повседневной жизни? Или все ограничивается организационными, бюрократическими и финансовыми сложностями?

Ситуация оказалась парадоксальной и крайне для меня неожиданной. Знакомые, с которыми я поддерживаю связь, а это самые разные люди, включая военных, проявили солидарность: вот же мрази те, кто тебя признал. Потерь было мало — одна вполне антивоенная женщина не взяла меня в экспедицию, поскольку боялась гнева спонсоров, а героиня давней истории не пригласила на свадьбу, поскольку жених был против. Работа в целом не пострадала.

Это логично: государство у нас мало кто любит, и мало кто ему верит. Даже те, кто поддерживает войну, уверены, что государство ведет ее бездарно и всех н**бывает. А тут оно еще и ополчилось на твоего знакомого, который тебя ни разу не подвел. Выбор очевиден.

В конце концов, я решил для себя, что эта плашка выполняет отличную функцию — она работает как прекрасный детектор мудаков. Экономит мне кучу времени. Сработал детектор — и очередной мудак, вещающий о “рабском мышлении” тех, кто вешает плашку, пошел нахрен, проблема решена. В чем-то жизнь даже упростилась.

По статистике, большинство видят в иноагентах врагов народа. Но это как те кавказские антисемиты, которые на словах ненавидят евреев, но если видят перед собой конкретного человека, то реагируют иначе. Вживую действуют иные механизмы. Исключения бывают, особенно когда за человека думает толпа, но они редки.

После выборов было много дискуссий о том, какие на самом деле настроения среди россиян. А на твой взгляд, как они в основном относятся к власти?

Я убежден, что общество в России не пропутинское. Если провести реальный опрос об отношении к Путину даже среди самых активных Z-патриотов — да что уж там, особенно среди них, — избытка комплиментов не будет. Они винят его буквально во всем.

Мне вообще интересно, во что разовьется провоенное сообщество. Когда в России зачистили независимые СМИ, их место постепенно заняли Z-каналы. И они позволяют себе такую лютую фронду и критику, которую никогда не позволила бы себе условная «Новая газета» (внесена Минюстом РФ в реестр иностранных агентов. — Ред.) в ее нынешнем положении.

И тебе кажется, что это в будущем может быть важно именно для журналистики в России?

Z-каналы сейчас самые крутые в плане оппозиционности. Они жестко критикуют чиновников и Кремль, при этом их читают сотни тысяч человек. Власти неудобно их уничтожать, но некоторых начали все-таки потихоньку «мочить» — пока не очень жестоко, но процесс пошел.

Журналистика — это манометр, прибор, показывающий состояние системы. Если неумный машинист паровоза разбил все приборы кувалдой, все равно нужно на что-то ориентироваться, иначе котлы взорвутся. Даже самые ярые сторонники войны понимают: без честного освещения проблем система просто гикнется.

Ты в целом оптимистично смотришь на будущее российской журналистики? Она все переживет?

Журналистика-то рано или поздно тут будет, а вот мы — не факт. У меня такой юмор висельника, понимаешь? Мы летим в пропасть, но с присвистом, подмечая кучу смешных вещей по дороге. И главное — все это дико интересно.

Конечно, я надеюсь, что этот пи***ц закончится, и молодые ребята унаследуют эту землю. Уверенности нет, но надежда большая.

А в отношении самого себя у тебя какая надежда?

Поскольку я вижу свою главную задачу в фиксировании происходящего, у меня нет времени на фундаментальные обобщения и рефлексию. Мой тщеславный план максимум: когда-нибудь все собранное мной попадется будущему Льву Толстому. И он, с его могучим интеллектом и огромным талантом, напишет новую «Войну и мир» нашей эпохи, используя в том числе мои материалы. А значит, все это было не зря.

Понравился материал? Помоги сайту!