26 сентября 2017ОбществоЕвропа рядом
104980

Эльза Видаль: «Попытка “спасти весь мир” заканчивается обычно провалом»

Дочь французских троцкистов оберегала журналистов от убийц, помогала рожать женщинам в горных селах и руководит русским филиалом Oxfam, крупной НКО, борющейся с бедностью

текст: Арнольд Хачатуров
Detailed_picture© Nicolas Moulard

Мы продолжаем проект «Европа рядом», который делает Кольта при финансовой поддержке Европейского союза. Речь в нем идет в том числе о европейцах, связавших свою жизнь с Россией (как, например, бывший руководитель культурных программ московского Гете-института Вольф Иро).

Француженка Эльза Видаль больше 10 лет проработала в известных международных НКО: «Репортерах без границ», «Врачах без границ» и «Врачах мира». Ее специализация — Россия и постсоветское пространство. В апреле этого года Видаль стала директором российского отделения Oxfam, крупной международной НКО британского происхождения. Миссия Oxfam — борьба с глобальной бедностью и неравенством. Программы Oxfam действуют более чем в 90 странах мира, расположенных на пяти континентах. Это разнообразные гуманитарные и правозащитные проекты — от обеспечения чистой питьевой водой людей, которые пострадали от природных катаклизмов, до защиты жертв гендерного насилия. Широкой публике Oxfam больше всего известна своими исследованиями экономического неравенства. Например, согласно докладу организации, опубликованному в начале 2017 года, состояние восьми богатейших людей мира сопоставимо с общим достатком 3,6 млрд людей из беднейшей части человечества. Неоплачиваемый труд женщин в виде работы по дому и ухода за детьми эксперты Oxfam оценивают в 10 триллионов долларов. В России последние проекты Oxfam были связаны с обеспечением малоимущих граждан медицинской помощью («Право на здоровье») и поддержкой малых предпринимателей через микрофинансирование и тренинги («Молодежный бизнес в России»). ЕС поддерживал проект Oxfam о повышении роли гражданского общества в продвижении права на здоровье в России в 2012—2014 гг.

Но в последние несколько лет Oxfam не вела активной работы в России — Видаль пригласили в организацию, чтобы перезапустить российское направление. О том, что делала и будет делать в стране Oxfam, и о длинной истории отношений с Россией Эльзу Видаль расспросил Арнольд Хачатуров.


— Как началось ваше знакомство с Россией?

— Мои бабушка и дедушка во время Второй мировой принимали участие в Сопротивлении и в определенной степени были коммунистами — иногда как официальные члены компартии, иногда как «фрилансеры». А мои родители были диссидентами-троцкистами, верили в мировую революцию, рабочее государство и вообще считали, что в СССР недостаточно коммунизма. У нас дома постоянно велись политические дискуссии. Я была очень впечатлена нашими гостями, которые обсуждали Вьетнам, Камбоджу, Кубу, революцию в Африке. Это было в 1980-х, когда холодная война была очень актуальна и по ТВ показывали много сюжетов про СССР. Меня увлекали эти разговоры, но в то же время я была настроена скептически: эти люди говорили об абстрактных материях, не зная ни русского языка, ни быта и мировоззрения советских граждан. Никто из них даже никогда не бывал в СССР! Я была этим очень озадачена и решила, что если я хочу понимать мир вокруг себя, то мне придется начать с русского языка.

— И как вы нашли себе учителя русского?

— В то время это было не слишком популярное занятие, русский изучали либо коммунисты, либо антикоммунисты. Но в старших классах у меня появилась такая возможность. Мой учитель был бывшим фабричным рабочим. Во время службы в армии он заскучал и решил абсолютно самостоятельно выучить русский. После армии из рабочего он переквалифицировался в учителя русского языка — это же настоящая коммунистическая мечта.

— Коммунистические идеалы родителей сильно на вас повлияли?

— Я бы не сказала, что меня воспитывали как коммунистку, совсем нет. Родители ведь были троцкистами, критиками советской версии коммунизма. Их скорее объединяла идеология 1960-х: освобождение, опрокидывание социальных норм, единство всего мира, несмотря на государственные границы. В мае 1968-го они были активистами, а потом занимались социальной работой в области психиатрии. Они всегда стремились помогать самым маргинализованным и бесправным людям. Мы принимали у себя дома политических беженцев, левых активистов из разных стран, от Аргентины до Ирана, пытались найти для них убежище и финансовую поддержку. СССР в те годы ассоциировался с неким темным романтизмом: это была история про революцию, которая почти удалась. Для меня это было вдвойне интересно, ведь современное французское государство тоже во многом зародилось в ходе революции.

Потом мать решила, что раз я действительно хочу выучить русский, то хорошо бы отправить меня в СССР. И я поехала. Это было сложно, самостоятельно ехать было нельзя, меня отправили через НКО при французской компартии. Я была в компании французских пенсионеров, которые поддерживали СССР, среди них я была единственной «диссиденткой» с точки зрения ортодоксального коммунизма.

— И каким вы увидели СССР?

— Это была зима 1990 года, и для начала мы провели два-три дня в Москве. Мы знали из СМИ, что страна разваливается, но никто в это не верил. Город выглядел довольно скучно. Мы ходили в магазины «Березка», ездили с гидом по Воробьевым горам. Когда мы выходили из автобусов, люди пытались продавать нам фальшивую бижутерию и матрешек. В целом Москва показалась мне тогда серой и мрачной.

После этого мы должны были лететь в Иркутск, и тут начались приключения. Сначала мы на два дня застряли в аэропорту, спали прямо там. Наш самолет, когда он наконец появился, был в ужасном состоянии: разломанные кресла, болтающаяся табличка возле аварийного выхода. Я помню на борту людей с мешками картошки. В Иркутске нам пришлось дожидаться, пока разморозится комната с багажом. Потом мы должны были поехать в отель, но оказалось, что он недостроен… В качестве компенсации нам вручили по два ящика пива на нос и отправили в санаторий рядом с Байкалом. Мне было 16, я не пила и не знала, что делать с этим пивом.

— Какие антропологические выводы о советском человеке вы тогда сделали?

— Я не владела в то время инструментами анализа — только потом я поняла, что происходило в стране. Например, сдачу в магазинах давали конфетами, и я думала, что это экзотическая особенность, хотя это было признаком надвигающегося коллапса в экономике. В целом люди в восточной части России показались мне более открытыми и прямолинейными, чем москвичи, они пытались с нами подружиться. Думаю, они тогда уже чувствовали, что Москва не сможет их больше обеспечивать. Но все, что я видела в России, я неосознанно соотносила с ценностями революции и думала, что это сильная позиция: да, мы бедные, но у нас есть культура, и мы умеем наслаждаться жизнью, несмотря ни на что.

Уже позже я поняла, что в России есть что-то, постоянно ускользающее от взгляда европейца. В моменты, когда страна радикально меняется, ты думаешь: «О, вот сейчас я все поняла». Какое-то время это работает, но потом осознаешь, что ты снова что-то упустила. И ты сталкиваешься с этим каждый раз — если только не прожить в России совсем долго. Но я любила искать скрытое за поверхностью вещей, так что это был правильный выбор.

— То есть странности не отбили у вас желания изучать страну?

— Нет, в конце 1990-х я приехала писать диссертацию в РГГУ. Конечно, временами я уставала, на то, что происходило, было больно смотреть: дикий капитализм, зашкаливающий уровень насилия, бездомные, наркоманы, мы находили шприцы прямо в общежитии. Чтобы сделать перерыв, я уехала на три года в Японию, но потом вернулась.

Кроме работы над диссертацией я преподавала в Москве французский и международные отношения. И вот тогда, в 1997 году в РГГУ, я испытала главный культурный шок: никто из моих студентов не хотел обсуждать политические темы. Были моменты, когда вся аудитория просто замолкала. К политике студенты относились очень цинично — как к грузу, навязанному обществу, который не заслуживает обсуждения. Тогда наши отношения спасли культура и юмор: мы устраивали вечеринки, ходили смотреть ранние фильмы Сокурова.

— Эта аполитичность сохраняется и сейчас, даже митинги в России пытаются проводить как бы «вне политики».

— Да, в культуре сидит в этом смысле что-то глубокое, не исключено, что это часть советского наследия. Люди считают, что политика существует отдельно, что это неизбежное зло, от которого лучше всего держаться подальше. Для них это исключительно борьба отдельных людей и партий за власть, а не коллективная попытка построения общества. Но я вижу в этом смысле огромные перемены. У новых поколений появился доступ к медиа, они формируют представления о политике, задумываются, нужна ли она им лично. Это долгий путь, но он уже начат.

— Вы работали в России в разных НКО. Как люди к ним относятся?

— И сейчас большая часть людей даже с прогрессивными взглядами не верит, что третий сектор может существовать не как инструмент политического влияния, а независимо. В постсоветских республиках все считают, что ты продвигаешь чьи-нибудь интересы, и относятся к тебе с подозрением. Хотя у каждой НКО своя собственная повестка, мы не следуем официальной линии ни одного из государств. Можно сказать, что мы работаем на своеобразном архипелаге. Кстати, практически друг с другом не пересекаясь.

— Сейчас на Западе говорят о кризисе доверия к официальным политическим институциям, люди меньше верят правительству и больше — независимым НКО. В России, как можно догадаться, все обстоит ровно наоборот.

— Я бы сформулировала это так. В Европе большинство обществ — постмодернистские, и поэтому институции и власти мы ставим под вопрос и, наоборот, стремимся повернуться к отдельным людям. В России в этом смысле до сих пор, скорее, модерн. Государство пытается превратиться в единственного легитимного актора на политическом поле и делает это довольно успешно. Поэтому потребности общества в НКО так трудно переключить с западной перспективы на российскую.

И все-таки в России все больше людей, которые предпочитают государству прямое человеческое взаимодействие, скажем, в тот момент, когда они жертвуют на благотворительность. Да, есть тенденция ассоциировать третий сектор с иностранным влиянием. Но в реальности в России больше 140 тысяч НКО, и подавляющее большинство из них — российские! То есть россияне активно заняты в третьем секторе, даже если многие об этом не догадываются.

— Вы когда-нибудь сталкивались с давлением со стороны российского государства?

— Я всегда работала с НКО, которые разрабатывают и внедряют одинаковые проекты в большом списке стран, а не таргетируют свою политику специально на Россию. По этим принципам работают и Oxfam, и «Врачи без границ», и «Врачи мира». У них никогда не было политического подхода — всегда технический, социальный или медицинский. Поэтому я никогда не сталкивалась с трудностями, а иногда нам даже помогали. Когда я работала с одной медицинской НКО, мы вступили в партнерские отношения с местными организациями, которые занимались профилактикой ВИЧ среди уязвимых групп населения: секс-работников и мигрантов. И этот проект до сих пор работает при поддержке региональных властей. То есть всегда есть пространство для диалога, если сама НКО к нему готова. Для этого нужно только внимательно искать подход к чиновникам, которые отлично знают, какие проблемы существуют в стране. Но, если вы приезжаете как западные эксперты, которые хотят всех чему-то научить, и игнорируете местных спецов, у вас вряд ли что-то получится. Глобальная попытка «спасти весь мир» — это плохая метода, заканчивающаяся обычно провалом.

— Хотя экономическое неравенство, которым занимается Oxfam, может быть политически чувствительной темой. Вся оппозиционная повестка в России сейчас строится вокруг социального неравенства.

— Здесь важно, как вы преподносите свой месседж. Конечно, на фоне международной напряженности власти иногда думают, что НКО представляют для них какую-то угрозу. Но я не думаю, что российским властям нужно чего-то опасаться: российские НКО существуют в абсолютно другой вселенной. Кстати, в российском Oxfam мы занимались не только социальным неравенством, но и поддержкой малых предпринимателей, в особенности женщин. Например, мы смогли спасти несколько небольших предприятий, помогли пережить трудные времена. Кроме того, мы работали над адаптацией сельского хозяйства к климатическим изменениям. Но сейчас мы действительно пересмотрели стратегию действий в России и решили идти по другому пути. Мы более активно обращаемся к гражданскому обществу, оно довольно зрелое и действующее. И к местным гражданским организациям относимся как к равным, ищем партнеров, которые хотят создать с нами альянс.

— Какие проекты Oxfam делает в России прямо сейчас?

— Мы фокусируемся на трех основных направлениях: поддержка женщин, мигрантов и беженцев. Это новые направления, мы только их запускаем, я сама работаю в Oxfam всего полгода. Скажем, в области гендерного насилия мы пытаемся определить, с кем наладить сотрудничество, оцениваем объем доступных нам ресурсов, собираем информацию. Мы начинаем работу с исследования предмета, от качества данных сильно зависит, сможете вы найти решение для проблемы или нет.

Что касается мигрантов, то мы вышли на связь с сетью НКО, центром «Такие же дети», который занимается интеграцией детей мигрантов в российское общество. Детям предлагают образовательные курсы, но главное — конечно, изучение русского, то есть настоящий ключ к их будущему. Одного ребенка из таджикской семьи, в которой никто не говорит по-русски, долго не принимали в школу просто из-за того, что никто не мог за него заполнить анкету. Центр занялся мальчиком, и недавно он стал обычным школьником. Теперь у него все шансы помочь родным, тоже обучив их русскому. Так, помогая одному ребенку, можно дать возможность целой семье интегрироваться в российское общество, а не жить на его обочине. В этом проекте мне очень нравится, что многие дети, которым помог центр, потом возвращаются в него работать. Например, сейчас там работает девушка, приехавшая в Россию после первой чеченской войны. После поддержки центра она самостоятельно окончила университет. Когда люди куда-то возвращаются — это хороший знак: значит, здесь есть жизнь, движение, надежда.

А мы привлекаем международных специалистов, чтобы они могли обсудить с российскими коллегами методологию, действуем как катализатор, создаем платформу, на которой люди обмениваются опытом. Сейчас мы планируем расширять этот проект на другие города, пока он в основном сконцентрирован на Москве.

— Насколько в принципе централизована работа Oxfam?

— Естественно, Oxfam — западная организация, которая возникла 70 лет назад в Великобритании, но она давным-давно действует как глобальный институт. Например, сейчас международный секретариат всей Oxfam переезжает в Найроби. Это значительный шаг, который просто отражает тот факт, что центр притяжения в мире больше не находится исключительно на Западе. Вообще, несмотря на то что Oxfam — это крупная организация, где работает несколько тысяч человек, в отличие от многих западных НКО, она активно поддерживает разнообразие среди сотрудников. Структура очень гибкая, а это значит, что у региональных офисов очень высокий уровень самостоятельности.

— В России вы используете другой подход, не тот, которым Oxfam пользуется в развивающихся странах?

— Да, в развивающихся странах Азии, Африки или Латинской Америки мы работаем совсем по-другому. Тот факт, что Россия по многим индикаторам перешла в группу стран со средним уровнем развития, означает некоторый вызов для глобальных НКО. Сначала СССР был полем политического противостояния, потом постсоветским странам нужна была гуманитарная помощь. Но сегодня в России в гуманитарной помощи нет необходимости, а в политическую активность вовлекать нас не хотят. Многие себе плохо представляют, как работать в таких условиях, поэтому некоторые международные НКО из России уходят. Сложность в том, чтобы быстро переключиться с одной модели на другую. Именно поэтому в последние три-четыре года в деятельности Oxfam в России фактически был перерыв. Меня взяли как раз для того, чтобы я помогла перезапустить работу в новом ключе.

Сейчас мы пытаемся вести активный диалог с российскими властями об участии России в международных гуманитарных проектах. Россия — глобальная держава, и очень важно, чтобы она осознала значимость гуманитарной поддержки. То есть нужно, чтобы гуманитарная деятельность России не отставала в целом от ее влияния. Понятно, что доверие такого типа нельзя заработать за месяц — тем более что это достаточно экспериментальный подход для западных НКО. Но постепенно мы продвигаемся.

Эльза Видаль в Париже, на встрече по поводу четвертой годовщины смерти журналиста Анны Политковской. 2010Эльза Видаль в Париже, на встрече по поводу четвертой годовщины смерти журналиста Анны Политковской. 2010

— А у вас нет ощущения, что западные НКО быстро теряют мотивацию к работе во враждебной среде?

— Мне сложно говорить за все международные НКО, у них разные цели и разные аудитории. Но мне кажется, что они часто недостаточно хорошо экипированы, чтобы понять, что в России, как и в любой другой стране, сосуществуют разные сообщества, представляющие разные интересы. Из-за этого часто возникают сложности в межкультурной коммуникации. Но даже если в международных делах сохраняются трения, всегда остается широкая возможность для взаимодействия с социальными акторами. Если организация видит это разнообразие, то она сможет определить свою аудиторию и найти партнеров. Но если социальный ландшафт представляется ей монолитным, то сделать это будет намного сложнее.

— До Oxfam вы работали в том числе в «Репортерах без границ». Чем вы тогда были заняты?

— В «Репортерах без границ» я работала на постсоветском пространстве в целом, включая и Россию; мы занимались, например, расследованием политических убийств журналистов и активистов. Помню, как мы брали интервью у Кадырова, обсуждали давление на прессу, подразумевая, конечно, прежде всего, убийство Политковской. Кадыров как президент республики мог только все опровергать — он говорил, что ему и Чечне, наоборот, нужны такие великолепные журналисты. Но с Кавказом у меня связаны и прекрасные воспоминания. Когда я работала во «Врачах мира», мы организовывали мобильные медицинские бригады для беременных женщин в районе чеченского села Дарго, и тогда все местное население, включая власти, объединилось, чтобы роды прошли благополучно.

Во время моей работы в «Репортерах» был еще один яркий случай. В 2008 году молодой азербайджанский журналист Агиль Халил сделал расследование о коррупции среди азербайджанской полиции: полицейские занимались незаконной продажей земли в Баку. После репортажа Агилю стали угрожать, пытались арестовать, дважды покушались на его жизнь: в первый раз толкнули под поезд в метро, его спасли случайные пассажиры. Во второй раз напали с ножом, лезвие прошло на два миллиметра выше сердца. Его положили в больницу, но после реабилитации азербайджанские власти снова арестовали его и пытали. Вместе с нашими дипломатами мы пытались получить для Агиля разрешение на выезд, но против него завели уголовное дело и не выпускали. В конечном счете нам удалось использовать конфликт между двумя азербайджанскими министрами. Один хотел насолить другому и дал нам охранников, которые защитили Агиля, пока с третьего раза нам не удалось посадить его в самолет. К счастью, он смог эмигрировать и живет во Франции. Такие истории создают между людьми эмоциональные связи, которые невозможно порвать, это роднит людей. С тех пор мы с Агилем как брат и сестра.

— Вы долгое время изучали политическую науку. Для вас третий сектор — это и есть политическое?

— Для меня НКО — это политика в своем лучшем выражении, коллективный опыт, который позволяет развивать человеческий потенциал. Общество постоянно меняется, появляются новые потребности и вызовы. Это бесконечное движение, тут не может быть никакой единой и окончательной победы, и в каком-то смысле это очень здорово. Гражданские организации — это организм, отлично отражающий эти процессы. Они эффективно мониторят такие изменения, и у них есть ресурсы, чтобы транслировать эти новые запросы государству.

Быть частью гражданского общества — это, конечно, тоже политическое обязательство, но в хорошем смысле слова, такое же, как принадлежность к сообществу и необходимость способствовать его и своему личному процветанию. Так что для меня это самая вдохновляющая сфера деятельности, которая объединяет нас всех, служит своеобразным социальным мостом.

— Вы выучили русский, живете в России много лет. Задача, поставленная в детстве, выполнена. У вас не было мысли вернуться на Запад?

— Работать во Франции мне тоже нравилось, но французское общество я знаю лучше, а я люблю изучать новое. Наверное, многие сказали бы, что в России работать труднее… Может быть. Культура гражданского общества здесь сильно отличается от западной, люди, в принципе, не любят, чтобы дискуссии происходили в публичном пространстве. И нам, пожалуй, не хватает иногда большей открытости, большего доступа к данным. Но для меня это отчасти вопрос воспитания: я верю в солидарность и взаимопонимание между народами.

Комментарии
Сегодня на сайте
Мужской жестКино
Мужской жест 

«Бык», дебют Бориса Акопова, получил главный приз «Кинотавра». За что?

19 июня 201939160
Рижское метроColta Specials
Рижское метро 

Эва Саукане реконструирует советскую утопию — метрополитен в Риге, которого не было

19 июня 201929900
Что слушать в июнеСовременная музыка
Что слушать в июне 

Детский рэп Антохи МС, кинетическая энергия Дмитрия Монатика, коллизия Муси Тотибадзе и еще восемь российских и украинских альбомов, которые стоит послушать

19 июня 201938910