8 сентября 2017ОбществоЕвропа рядом
93150

Коллеги. От чего устают и чем довольны русский и бельгийский урбанисты?

Анастасия Смирнова выпытывает тайны профессии у архитектора Юрия Григоряна и урбаниста Александра де Хоохе

 
Detailed_picture© Сафрон Голиков / Коммерсантъ

Мы продолжаем проект «Европа рядом», который Кольта делает при поддержке Евросоюза. В его рамках мы предлагаем, в частности, поговорить об общих и разных проблемах людям одной профессии по обе стороны границы Евросоюза и России (например, русскому и польскому учителям истории).

На этот раз друг с другом сталкиваются представители одного дела, неизбежно вызывающего публичные дискуссии, неважно где — в России или Европе. Речь идет об урбанистах, меняющих нашу жизнь непосредственно, зримо, в режиме реального времени.

Специально по просьбе Кольты директор международной магистратуры Advanced Urban Design (совместный проект ВШЭ и института «Стрелка») и архитектурно-исследовательского бюро SVESMI, писатель и исследователь Анастасия Смирнова свела в пространстве одного диалога двух спецов мирового класса — русского архитектора Юрия Григоряна и бельгийского архитектора-урбаниста Александра де Хоохе, который в настоящий момент не только работает в Европе, но и руководит Center for Advanced Urbanism при Массачусетском технологическом институте (MIT). Преобразование городской среды и диалог между заинтересованными группами населения не раз становились важными компонентами проектов, поддержанных Европейским союзом в России.

Анастасия Смирнова: Когда меня попросили оркестровать разговор двух урбанистов для российского издания, я, если честно, не была полна энтузиазма. Само слово «урбанист» (как и не вполне удачное, на мой взгляд, слово «урбанистика») у нас оказалось скомпрометировано и ничего, кроме скепсиса, не вызывает. Юра, почему так получилось в России?

Юрий Григорян: Я думаю, что это временная ситуация. Результат разрыва сознания. Дело в том, что у нас пока нет профессионального урбанизма. Какие-то старые градостроительные практики, которые сложились еще в советское время, безнадежно устарели. Новые нарождаются чрезвычайно медленно и в муках. Поэтому за неимением лучшего урбанистами сегодня называют в России, скорее, активистов, людей, которые просто интересуются городом, любят ездить на велосипеде и растят цветы в своем дворе, любителей. Все это очень важно и нужно, но к проектированию имеет мало отношения. Или считается, что урбанизм — это про банальное благоустройство, про приведение в порядок. И поскольку нет понимания (а откуда ему взяться?), что это на самом деле комплексная, многотрудная профессия, требующая огромной широты взглядов и разнообразнейших компетенций, возникает понятный скепсис.

Смирнова: Александр, а каков статус урбаниста в странах, где работаете вы?

Александр де Хоохе: Ну, в Бельгии как раз существует богатая традиция профессионального урбанизма — примерно с первой половины XIX века. Это история, связанная с масштабными городскими трансформациями, которые касались не только физического преобразования городов, но и довольно успешных социальных экспериментов.

Поэтому то, что я делаю сегодня как архитектор-урбанист, укладывается в понятную для любого члена общества траекторию. Все в целом знают, что я за профессионал, и, к счастью, считают это почтенным видом деятельности. Например, всем ясно, почему я проектирую рынок для эмигрантов в центре Брюсселя и делаю для этого огромное социальное исследование большой части города, изучаю спрос на определенные виды товаров в различных этнических сообществах, работаю с медиа, с архитектурным и графическим дизайном, занимаюсь культурным программированием и провожу массивную разъяснительную работу с коренными брюссельцами.

Другой вопрос, что профессия претерпевает изменения, которые надо неутомимо объяснять общественности, политикам, прессе. Расширение компетенций, вторжение в сопредельные области, новое целеполагание, экспериментальные методы проектирования — все это требует постоянного обсуждения. Урбанист — общественный профессионал, который обязан работать на виду, в тяжелых условиях вечной и интенсивной коммуникации. Конечно, это утомительно.

Смирнова: Юра, мы вместе с тобой начинали делать постдипломную образовательную программу в институте «Стрелка», пытались нащупать, как нужно учить определенному типу проектирования. Рецептов тогда не было, про урбанизм в России вообще никто не слышал. Помню, что в 2010 году я переводила текст про public space, и «общественное пространство» еще не было устойчивым словосочетанием, надо было подробно и занудно объяснять, что это. Так вот, на нас прямо в первый же год обрушился шквал каких-то подозрений, сомнений, критики. Еще толком ничего не произошло, мы только начали строить школу посереди мутной позднелужковской Москвы — по сути, первую в этой части света, — и все уже были против.

Григорян: Тут, возможно, стоит раскритиковать некую изначальную элитарность «Стрелки». Это был островок импортированного дискурса, где все происходило на английском языке, толпились приглашенные знатные иностранцы и некоторые местные эксперты, выбранные по принципу, не вполне ясному для внешнего мира. Мы мало объясняли нашу деятельность, и это тоже понятно, потому что все это плохо переводилось на русский — не было терминологии, нарративов, примеров такого сорта проектирования в России. Этот отчасти случайный снобизм, принципиально антиурбанистический по своей природе, здорово, конечно, способствовал негативному восприятию «Стрелки». Только с появлением летней публичной программы это удалось уравновесить правильной открытостью. Собственно, сегодня все знают «Стрелку», скорее, по череде летних бесплатных событий, а все, что происходит в образовательной программе, по-прежнему в тени и плохо поддается переводу.

Смирнова: Александр, где стоит учиться урбанизму сегодня?

Де Хоохе: С образованием в этой области, на самом деле, повсюду проблемы. И в Бельгии, и в Америке, где я преподаю в Массачусетском технологическом. Это связано с самой природой нашей деятельности. Как говорит замечательный историк и теоретик Маргарет Кроуфорд (профессор кафедры дизайна городской среды Калифорнийского университета в Беркли. — Ред.), урбанизм — неотчетливая наука. В отличие от архитектуры, это поле очень быстро меняется вместе с контекстом и обществом. И как только проектировщик, сделавший что-то удачное, пытается перевести свой опыт в некий протокол, разработать формулу, по которой вроде бы можно учить других, получается нечто, малопригодное к употреблению уже буквально через несколько лет.

В этой области как бы нет классических примеров. Вернее, они есть, но как часть истории, а не как руководство к действию. Скажем, архитектор сегодня может и должен учиться на примерах модернистской архитектуры. А урбанист не может учиться на образцах послевоенного урбанизма — это просто трата времени.

Ты все время обязан изобретать свою практику заново, часто полностью перечеркивая работу предшественников. Это болезненный процесс, и поэтому урбанист всегда ужасно уязвим.

В Америке даже в лучших университетах все еще учат по заскорузлым протоколам, и толку от этого мало. И про Бельгию я могу сказать примерно то же. Академические институции вообще не в состоянии придумать, что с этим делать, — они слишком медленно реагируют на текучесть практики и всегда опаздывают. Я, кстати, с огромным интересом слежу за образовательными программами «Стрелки», потому что в них есть бесстрашное желание предвосхитить изменения и подготовить к ним студентов, экипировать их для работы с неизвестным. Критиковать такое образование легко, а делать — безумно трудно.

Смирнова: Мне казалось, что в России критика касалась и самого поля нашей деятельности. Урбанизм упрекали за то, что это и несерьезная наука, и несерьезная практика.

Григорян: Я как раз читаю сейчас диалоги Слотердайка и Хайнрихса («Солнце и смерть. Диалогические исследования», 2015 г. — Ред.), и там есть любопытные пассажи о вреде повсеместной серьезности. Мы присутствовали при интереснейшей смене парадигмы, а отчасти сами эту смену инициировали. Очевидно стало, что с появлением широкого взгляда на проектирование, который начала пропагандировать «Стрелка», позиция многих технократов от градостроительства и архитектуры, узких специалистов с их советским директивным наследием, окончательно устарела. Они говорили, что всегда занимались городским пространством, но в современном, междисциплинарном, смысле они не занимались им на самом деле никогда и не пытались его даже понять. Действительно, успешных советских градостроительных проектов толком ведь не было. На мой взгляд, ни одного. Поэтому реакция со стороны архитекторов и градостроителей этого типа была понятна.

Конечно, «Стрелка» подтолкнула нас к смене системы ценностей, началась медленная переориентация на горожанина. Не очень приятное выражение «человеческий капитал», по сути, много стало значить и довольно здорово повлияло на сам процесс проектирования города. И, конечно, важнейшей частью тут оказалась ориентация на проектное исследование.

Смирнова: Да, например, когда мой офис Svesmi занимался вместе с Борисом Куприяновым реорганизацией московских библиотек, мы делали такое классическое проектное исследование, работали с социологами, библиотекарями, архитекторами, пытались понять настоящее положение вещей: что происходит с посетителями, закупками книг, использованием пространства в библиотеках. Времени на это было очень мало, денег — тоже, но без этого исследовательского этапа мы бы никогда не создали такую, по-моему, удачную историю, как, скажем, библиотека Достоевского. И тут важно понимать, что проектное исследование радикально отличается от академического.

Григорян: Поэтому оно и вызывало упреки в поверхностности. Да, серьезные ученые и эксперты, которые привыкли работать над узкими продолжительными исследованиями, с трудом воспринимают такие быстрые междисциплинарные штудии. Однако здесь есть определенная ловушка.

Междисциплинарное исследование — оно по определению поверхностное. Просто его задачи другие. Это другой жанр — своего рода разведка боем, коллективная работа над определением направления в будущих усилиях проектировщика. Вот проект «Археология периферии», над которым работала целая команда разных экспертов и который как раз вырос из нашей с тобой образовательной методики на «Стрелке», показал, как необходимо строить этакие платформы, на которых возможны переговоры между разными дисциплинами. Поэтому я как архитектор теперь очень решительно и охотно работаю с разными мирами экспертиз. Без этого урбанизмом заниматься невозможно.

Смирнова: Урбанистические проекты предполагают активное вовлечение местных жителей и сообществ. То есть тех, кто занят своей жизнью, но еще хочет гармонии и порядка в своем районе, дворе, подъезде. Действительно, нужно спросить у людей, чего они хотят. Часто они сами этого не знают, но нужда в общении с будущими пользователями очевидна. Что вы думаете об этой процедуре «спрашивания»? Какова роль проектировщика в такой коммуникации? Как это должно быть устроено?

Де Хоохе: В Бельгии с этим ситуация довольно забавная. Возьмем, например, Фландрию. Еще совсем недавно это была совершенно сельская местность, поделенная между малым количеством фермеров. Они привыкли жить на серьезном расстоянии друг от друга и никогда толком не общались, потому что им нечего было делить, все и так было поделено. Поэтому в эпоху послевоенного модернизма правительство и планировочные институции чувствовали себя очень вольготно: они делали огромные инфраструктурные проекты, фактически не беря местных жителей в расчет. На благо народа строили дороги, очистные сооружения, прокладывали линии электропередачи и никого при этом не спрашивали, отчасти как в Советской России. Очень удобно с точки зрения власти.

При этом в городах ситуация была совсем другой. У нас же, в отличие, скажем, от соседней Голландии, очень мягкие строительные нормы и регуляции для частного домостроения. Горожане всегда сами решали, что и как строить на своей земле. Но в городе все живут скученно, поэтому свобода означает здесь только одно — необходимость постоянной коммуникации с соседями и выстраивания общей стратегии поведения без всякой помощи властей. В результате мы довольно рано взрастили городскую культуру дебатов и сообществ, которые имеют собственное, очень аргументированное мнение обо всем на свете. Работать с такими образованными и самоуверенными собственниками откровенно трудно — это особое, огромное искусство. И городские власти, и проектировщики всегда с этим сталкивались, поэтому у них накопились ценные навыки коммуникации.

Так вот, с 70-х годов сельская Фландрия стала агрессивно урбанизироваться. Города «вышли из берегов», и горожане принялись быстро осваивать пустынные земли. Возникла насыщенная агломерация. И тут, разумеется, выяснилось, что привычная политика областных властей больше не работает, поскольку к сильно урбанизированной среде она неприменима. В результате стали множиться конфликты и, кстати, поднялась волна неприязни к проектировщикам-урбанистам. Появился запрос на региональных политиков, которые поддержали бы урбанизм другого типа. Да и понимание общественного блага сильно изменилось.

Сегодня существенная часть моей работы состоит именно в череде переговоров с этим населением, состоящим из активистов. А в последние десятилетия к ним прибавились еще сообщества мигрантов, что вообще — тема для отдельного разговора. Сочетание тех, кому всегда есть что сказать, и тех, кто мнение имеет, но упорно молчит, — это, безусловно, новый уровень сложности. Устоявшиеся процедуры, как ты говоришь, «спрашивания» точно придется менять. Считаю это еще одной профессиональной задачей.

Григорян: Что касается России, то у нас, наоборот, ситуация с населением довольно кислая. Никто не хочет изменений и в них не верит. У людей есть некоторый договор с государством: например, никто не хочет платить за свет и газ по реальным расценкам, у нас все это субсидируется, и всем это очень нравится. При этом, скажем, муниципалитет Москвы наладил неплохую обратную связь и довольно бодро отвечает на жалобы жильцов. Если у вас сосульки во дворе или на детской площадке развалились скамейки, можно быстро вызвать мастера, который разберется и еще потом пришлет официальное письмо. То есть базовый комфорт среды все-таки обеспечен, и это всех устраивает.

А если ты хочешь большего, нужно начинать за это платить, обустраивать, потом управлять ТСЖ, договариваться с соседями, а это затратно, трудно и неохота. Активная позиция требует достаточно гибкого поведения и инвестиций времени и труда, поэтому мне кажется, что пока тут интересных инициатив ждать не приходится. Мы сейчас строим в Нью-Йорке, и вот там я наблюдаю культуру местных сообществ в действии — надо сказать, что договороспособность и ответственность жителей этого города и правда впечатляют.

Но, конечно, есть несколько понятных инструментов, которые мы используем для выяснения позиции москвичей. Скажем, на проекте набережных Москвы-реки у нас работают две команды социологов — наши и из Градплана. Они проводят социальные опросы и анализируют мнение горожан. Мы довольно активно сотрудничаем с компанией Habidatum, которая занимается анализом соцсетей — оттуда тоже приходит какая-то, возможно, важная информация. А вот на политическую активность граждан пока рассчитывать сложно.

Смирнова: Хотя урбанизм — это вообще-то про политику. Возможно, часть российской фрустрации возникает именно оттого, что в местной урбанистической практике всю политику приходится искусственно вычищать, чтобы проект не закрыли. Поэтому получается, что урбанизм в России — это про мощение и лавочки.

Григорян: Да, в случае России урбанизм на сегодня — это про некое обслуживание тоталитарного города, которое не предполагает никакой критики, а это не может не возмущать. Чиновники тоже числят себя теперь урбанистами: в результате возникают такие проекты, как реновация Москвы. Мне вообще иногда кажется, что на данный момент мы, скорее, осуществляем некое сопровождение больших урбанистических проектов, пытаемся придать хоть какую-то форму и логику совершенно стихийным процессам — разрастанию Москвы, той же реновации.

Смирнова: А как политическая повестка влияет на урбанистические проекты в Европе?

Де Хоохе: Да, это интересный и щекотливый вопрос — про политику. Мы сейчас работаем над огромным проектом реконструкции кольцевой дороги вокруг Антверпена, который инициировало консервативное правительство. Хотя в Бельгии не очень принято распространяться о своих политических взглядах, я могу сказать, что мне лично многое в их повестке совсем не нравится. Я голосую за совершенно других людей. Более того, я понимаю, что проект этот рассчитан на годы и за время проектирования сменит друг друга много партий власти. И все они будут жестко критиковать предшественников, а вместе с ними уничтожать меня и мой проект. Много раз подряд. Поэтому необходимо выстраивать стратегию, которая огромной дугой охватит все политическое разнообразие. При этом нет цели сделать нечто удобное для всех и усредненное — у меня есть вполне уникальное проектное решение, которое я собираюсь реализовывать со всеми его специфическими деталями. Вопрос — как?

И речь в данном случае не только и не столько о самой дороге. Проект так или иначе касается всех территорий, прилегающих к окружной с обеих сторон, а это очень разные районы, и люди там живут тоже ох какие разные. Ну и, разумеется, через дорожную инфраструктуру Антверпенское кольцо связано со всей Бельгией и даже с другими странами. Это огромный масштаб проектирования.

Трудно представить, с каким количеством экспертов приходится работать — как правительственных, так и приглашенных, сколько противоречивых интересов учитывать. При этом невозможно действовать в духе агрессивного градостроительства XX века. Наши идеи все-таки основаны на подробном мультидисциплинарном исследовании существующей ситуации и на многослойном моделировании будущего. Мы предлагаем много достаточно нюансных решений, которые нельзя взять и сверху продавить: так они точно работать не будут.

Даже чуждое мне правительство понимает, что ситуация по своей сложности почти критическая. Поэтому специально под эту историю была придумана позиция проектного интенданта (кажется, впервые в истории Бельгии) — нейтральной фигуры, которая должна пережить все политические флуктуации. И вот то, что ее занял дизайнер в широком смысле слова, архитектор, профессиональный урбанист, а не администратор, говорит об огромном потенциале дизайна как инструмента коммуникации и социально-политического регулирования. Я эту должность буду занимать два года; посмотрим, смогу ли я совместить нейтральность и собственные политические взгляды.

Я исхожу из того, что всегда есть и будут какие-то очевидные темы, которые кажутся важными любому политику. Природа и зелень в городе — это хорошо. Безопасность — тоже. Технологии всегда всем нравятся. Четкая работа общественного транспорта — кто бы спорил. Я стараюсь оперировать такими банальными вещами, хотя мои методы достижения этих результатов отчаянно защищаю. И я очень много времени трачу на экспертов и работников муниципалитетов, которые все-таки не меняются от выборов к выборам. Именно в них я вкладываю усилия, ищу общий язык, объясняю свои идеи, провожу с ними бесчисленные воркшопы — это сотни и сотни рабочих часов. Конечно, я бы хотел тратить больше времени на дизайн как таковой, но приходится признать, что сегодня переговоры — это и есть существенная часть дизайна. Тяжелое дело, но именно так приходится платить за большие амбиции…

Комментарии
Сегодня на сайте
Новое времяМедиа
Новое время 

Константин фон Эггерт считает, что оно наступило после разгона протестной акции 12 июня

14 июня 201957000