Сантим из «Банды четырех»: «Бунт — да, это интересно, это хорошо»

Лидер радикальной панк-группы о московском подполье 90-х, вступлении в НБП и симпатии к бунту

текст: Алексей Артамонов
Detailed_picture 

Депрессивный харизматик Илья «Сантим» Малашенков — лидер, бессменный вокалист и автор текстов полузапрещенной постпанк-группы второй половины 90-х «Банда четырех». Их редкие концерты собирали вместе радикалов всех мастей — правых, левых, футбольных фанатов, декадентствующих интеллигентов и обычных отморозков — в одну буйствующую красно-коричневую толпу. Они представляли сложившуюся в 90-е годы национал-большевистскую контркультуру и считались чуть ли не официальным рупором партии Лимонова. Возникнув на руинах культовой панк-команды начала 1990-х «Резервация здесь», наряду с «Соломенными енотами» и «Брешью безопасности» относившейся к нарождавшемуся тогда так называемому московскому экзистенциальному подполью, или же московскому формейшену, «Банда» просуществовала до середины нулевых, самораспустившись в зените тучных лет. 5 и 6 июня «Банда четырех» снова соберется в классическом составе, чтобы дать первые за последние 10 лет концерты в Санкт-Петербурге и Москве.

— Московское подполье начала 90-х — феномен совершенно особенный и противоречивый. С одной стороны, по духу и напору это самый что ни на есть панк, с другой, в плане лирики это было, на мой взгляд, тоньше и своеобразнее всего, что происходило параллельно. Что, по-твоему, представлял собой так называемый московский формейшен? Из чего все это родилось?

— Я, наверное, не самый лучший человек, чтобы отвечать на этот вопрос, потому что в силу гнусного моего индивидуализма «Резервация здесь» в «формейшен», в общем, не входила. Но то, что называется московским социальным панк-роком, — это, по большому счету, попытка в той или иной степени интеллигентных мальчиков поиграть в рабочий класс.

«Банда четырех» — «Москве не хватает крови»


— А было ли какое-то ощущение идеологической общности? Все же и у «Енотов», и у «Резервации» была очень специфическая политизированность.

— Я думаю, что политика вступила в силу, по большому счету, только во второй половине 90-х. То есть, наверное, ни у «Енотов», ни у кого-то еще политических песен особо не было. Был внутренний антисистемный протест, но больше ничего. Пожалуй, только про «Банду четырех» можно говорить о какой-то политизированности в контексте наших связей с НБП.

— Я про политизированность спрашиваю не в смысле политических манифестов, а скорее в смысле запросов времени, художественно переваренных в какой-то форме. Социальная проблематика, мир вокруг постоянно прорываются в песнях многих групп. Для меня это знак времени.

— Была определенная среда, да, но чего ты хочешь от «белых ниггеров»? От людей, которые по большей части не работают, а преимущественно бухают, время от времени репетируют, еще реже пытаются давать какие-то концерты и что-то записывать. Мне кажется, такая позиция лузера, бессребреника подгонялась под собственное существование. И большая часть такого демонстративно лузерского поведения — элемент оправдания своего образа жизни. Ничего не противопоставлялось. Была констатация факта, песни про пьяных бунтарей, про героев рабочего класса и так далее.

Сантим — «Перебить охрану тюрьмы»


— То есть как раз ирония по отношению к позиции «героя рабочего класса».

— Как ни странно, иронии во всем этом достаточно много. И видят ее очень редко, что не досадно, конечно, а скорее забавно. Но это я за себя опять-таки говорю.

— А 1993-й стал рубежом в плане политической самоидентификации?

— Думаю, что нет. 1993 год прошел опять-таки большинством не замеченным. Постфактум — да, ближе к 1996 году осознание того, что происходит, появилось. Для меня 1993 год был очень веселым сам по себе. Мы, скажем, с одним моим подельником с февраля 1993 года по 1 октября на Лубянке без всяких разрешений и всяких отстежек торговали порнографическими журналами, было дико весело. Немножечко стремно в тот момент, но мы готовы были и к бандитам, и к ментам, к кому угодно. Да и такого запойного года, как 1993-й, в моей жизни не было. И я прекрасно помню, как 3 октября мы ходили с моим гитаристом, покойным Димой «Дауном», к Моссовету, где альтернативные баррикады строили. Его какая-то девочка фотографировала, и он ей говорит: «А теперь пойдем к Белому дому, я хочу сфотографироваться на фоне пуль!». Все параллельно пили, как сейчас помню, мадеру «Сахра» в довольно большом количестве.


— То есть это была скорее эстетизация политики?

— Понимаешь, мы до определенной степени были очень советскими людьми, наверное. В тот момент нам казалось, что политика проходит мимо, что политику реальные люди не делают, ее делают наверху, где-то там. А вот бунт — да, это интересно; какое-то народное восстание — это интересно, это хорошо. Но оно было очень слабо внутренне политизировано. Я спокойно перешел, скажем, к экстремальному околофутболу, потому что это тоже было интересно, в этом тоже было какое-то бунтарство. Но бунтарство на самом деле, насколько я понимаю это слово, не политизировано.

— Ты говоришь про народ, рабочий класс, но тут странный момент. С одной стороны, это песни как бы для простых людей, а не рафинированных снобов, а с другой — изощренная литературность. То есть форма высказывания была такова, что оно вряд ли было и будет услышано широкими массами. Или я ошибаюсь?

— Нет, ни капли не ошибаешься. Может, немного переоцениваешь внутреннее нежелание нравиться. Тут все намного проще — мне всегда было все равно. Но определенное актерство всегда присутствовало. И оно включает в себя не только момент концертных исполнений, каких-то публичных действий и так далее, но и момент написания текстов. Довольно много текстов я написал, когда у меня был определенный образ, от лица определенного лирического героя. И всегда были способы простимулировать публику. Например, когда мы выступали в Могилеве, мне показалось, что как-то вяловато нас слушают, песни-то хорошие; взял и рубанул себя через плечо осколком бутылки. Потом в реанимацию увезли. Но песни три-четыре, пока я там кровью обливался, люди слушали с другими глазами. И мне было весело. Не потому, что мне хотелось им, условно говоря, понравиться или на какой-то путь истинный наставить. Мне это было интересно как определенная актерская сверхзадача, мне было интересно добиться от них той реакции, которую я хотел в данном случае получить.

«Банда четырех» — «Любовь — это власть»


— А что это за реакция, что это за задача в глобальном смысле?

— Она может быть какой угодно, это чисто интеллектуальная игра, на самом деле. Если хочется людей поднять, чтобы они начали, скажем, зал крушить, — звучит песня, условно говоря, «Москве не хватает крови». Если какие-то социальные думы у людей вызвать — предположим, «Смерть в июне».

— Что изменилось с приходом в НБП? Что к этому побудило?

— В НБП я вступил в 1999 году, наверное. Не помню. У меня и партбилет до сих пор лежит. Внутренне я к этому тысячу лет уже был готов, потому что НБП на тот момент была все-таки самая крутая банда. Я помню раннее лимоновское интервью в «МК», начала 90-х, где он говорил, что приехал в Россию искать себе банду. Я прекрасно понимал, о чем он. Не буду вдаваться в партийные тонкости, но после выхода Лимонова из тюрьмы все стало как-то не так, и из партии я вышел. Но на тот момент эстетически НБП была партия самая современная, интересная, живая — и сколько угодно можно синонимов добавлять. Я и с тех пор, и до НБП еще был все-таки изрядно связан с разными правыми организациями. Было и было, никаких вопросов принципиальных я не вижу. Было в свое время большое интервью журналу «Русский порядок». На одном фестивале «Банда» играла вместе, по-моему, с «Русским гетто» — то, что потом будет «Коловрат».


— Но и вместе с левыми вы выступали…

— Я все время в какой-то степени крутился в околофутбольной среде, а она вся на тот момент была... Ну, в общем, это опять-таки было очень контркультурно и очень весело. Это опять вопрос эстетизма.

— Было ли, в принципе, желание музыкой мир изменить?

— Мир изменить чем бы то ни было, как ни странно, желания не было никогда. Я больше всего, наверное, про себя и свое мироощущение понял, когда в конце 2000-х прочитал трилогию Роберта Уилсона «Илюминатус!». Понял, что ничего менять я особенно не хочу. Это не значит, что я консервативен, — нет, просто я считаю, что все должно идти своим чередом. Везде своим. Я могу, условно говоря, пойти на фронт под тем или иным флагом, но это не значит, что я буду агитировать кого бы то ни было сейчас. Пытаться менять мир чужими руками не хочу, неинтересно.


Понравился материал? Помоги сайту!

Сегодня на сайте
Родина как утратаОбщество
Родина как утрата 

Глеб Напреенко о том, на какой внутренней территории он может обнаружить себя в эти дни — по отношению к чувству Родины

1 марта 202241797
Виктор Вахштайн: «Кто не хотел быть клоуном у урбанистов, становился урбанистом при клоунах»Общество
Виктор Вахштайн: «Кто не хотел быть клоуном у урбанистов, становился урбанистом при клоунах» 

Разговор Дениса Куренова о новой книге «Воображая город», о блеске и нищете урбанистики, о том, что смогла (или не смогла) изменить в идеях о городе пандемия, — и о том, почему Юго-Запад Москвы выигрывает по очкам у Юго-Востока

22 февраля 202236938