Мэри Очер: «Это не то, что обычный человек считает красотой»

Певица и художница из берлинского андеграунда о феминизме, социализме и своих беседах с Сашей Грей

текст: Наталья Зайцева
Detailed_picture© Manuel Mueller

16 мая на фестивале SKIF в Санкт-Петербурге и 17 мая в московском клубе China-Town-Cafe выступит Мэри Очер — звезда берлинского андеграунда, феминистка и художница, родившаяся в Москве. Мэри Очер переехала в Израиль, когда ей было четыре года; в двадцать покинула Тель-Авив и поселилась в Берлине, где стала записывать музыку в жанре авант-поп. Песни о смерти, внутренней свободе, женском труде и на другие социальные и экзистенциальные темы сопровождают видеоролики, эстетически близкие клипам Dresden Dolls. Как и Аманда Палмер, Мэри Очер взламывает общепринятые представления о женской красоте. Кроме музыки Мэри занимается и визуальным искусством. Она — участница арт-группы Autodiktat — коллектива художников, которые убеждены, что научиться чему-то можно только у себя и у своих единомышленников. Мэри Очер поговорила с COLTA.RU о феминизме, Аманде Палмер и жизни свободного художника в Европе — на редко ей используемом русском языке.

— Меня очень удивило, что вы участвовали в одной телепередаче с Сашей Грей, где вас объединили, чтобы вы вместе гуляли по Гамбургу. Странная затея — вы же должны быть с ней идейными оппонентками: вы феминистка, а она звезда порнографии? Радикальные феминистки считают порнографию эксплуатацией.

— В принципе в феминизме есть очень много движений. Я знакома с людьми, которые исходят из понятия «секс-работа», это часть их идеологии. Я считаю, что все зависит от контекста, от причины, почему и как люди оказываются в такой позиции. В странах с экономическими проблемами намного больше human trafficking (торговля людьми. — Ред.) — феминизм в целом против этого. Случай Грей, мне кажется, совершенно другой. Есть люди, использующие секс-работу в своих интересах, и они не находятся в позиции, в которой их заставляют принять этот выбор. Например, некоторые воспринимают секс как интеллектуальную стимуляцию, как возможность освободиться от цепей общества или стать героем противоречивых публикаций.


— Вы говорили с ней об этом?

— У нас в принципе не было с ней ни одного момента не перед камерой. И после того, как съемка закончилась, мы пошли в свои гостиницы и больше не общались. Думаю, если бы мы говорили не перед камерами, наше общение сложилось бы по-другому. Перед камерой сложно говорить свободно. Ты всегда помнишь, что кто-то слушает, что это чужие люди, не друзья, которые будут всегда на твоей стороне. Так что, я думаю, в этом случае обеим сторонам было понятно, что это не просто встреча на улице, а передача.

— Вы представляете европейский андеграунд и в Москве и Петербурге тоже будете выступать как андеграундная певица. Я не знаю, в курсе ли вы, что российский андеграунд — он довольно хипстерский и буржуазный, в этой среде много сексизма и лукизма (дискриминация по внешности. — Ред.). А то, что вы делаете, как я понимаю, направлено против этих вещей?

— Я совершенно не знаю, чего ожидать. В Италии, например, андеграунд был тоже в основном мальчики с гитарами. Мне кажется, что всюду (или почти всюду) женщин меньше. Почему — я даже не знаю. Я думаю, нет никаких существенных причин, почему женщин меньше в музыке. В Германии и в Северной Европе это более сбалансировано: феминизм в Скандинавии намного старше, чем в других частях мира. Женщины получили право голосовать уже в начале XX века. В России, мне кажется, феминизм, может, и не назывался феминизмом, но женщины должны были быть очень самостоятельными между Первой и Второй мировыми войнами и во время войны, потому что многие мужчины умерли. Я, например, написала песню «On the Streets of Hard Labor» об этом. Я считаю, что социализм напрямую связан с равенством — не только женщин и мужчин, но и представителей разных рас. Это смешно, что, как только режим изменился, идеалы изменились тоже. По-моему, интересно поговорить об этом.


— Откат связан еще и с тем, что равенство в Советском Союзе было лицемерным из-за «двойной нагрузки»: женщины после работы приходили домой, готовили, гладили, стирали и т.д. Поэтому в постсоветском пространстве женщины смотрят на феминизм как на угрозу, им кажется, что это будет возвращение к той же ситуации: надо будет и зарабатывать деньги, и вести хозяйство, и заботиться о детях, и еще как-то стараться быть красивой.

— Да, это связано с опытом последних поколений. Но также связано и с идеалами, и даже с религией. В христианстве, например, католики и протестанты различаются, это влияет на страны. В Германии в основном живут не католики, поэтому есть какая-то свобода, которой, кажется, не существует, например, в Италии. Италия в основном очень патриархальная, у них все связано с семьей.

— Недавно прочитала у Симоны де Бовуар, что профессия актрисы и певицы в патриархальном обществе больше способствует гармоничной жизни женщины. Потому что в этом случае уход за собой и усилия, направленные на внешность, — это как бы часть работы, а не дополнительный труд. Но вы как будто и здесь не ищете легких путей — не украшаете себя, как это делают другие певицы.

— Хм, я-то думаю, что я тоже стремлюсь к красоте — просто, может быть, какой-то непопулярной. Это не антикрасота. Просто не то, что обычный человек будет считать красотой.

Его музыка ужасная, но это то, что любит большинство.

— То, что называют неконвенциональной красотой?

— В каком-то смысле. Я просто, может быть, насмотрелась слишком много панка, все вот эти имиджи 1970-х, 1980-х годов.

— Там же в основном так подавали себя мужчины?

— Там были всякие Нины Хаген тоже, но в целом это намного более андрогинная эстетика.

— Сегодня мало певиц, которые бы ломали конвенциональные представления о женской красоте. Я не могу вспомнить никого, кроме Аманды Палмер.

— Я ее видела на улице месяц назад. Я жила в доме, в котором она живет в Бостоне. Я ее увидела на улице — и не сразу узнала. А потом мне было стыдно вернуться и представиться. Я просто пошла дальше и подумала: хорошо, я представлюсь потом. Потом я спросила ее подругу, с которой мы вместе выступали, но она сказала: о нет, Аманда сейчас очень занята, у нее тяжелый период, она пишет книжку. Поэтому я не стала ее беспокоить, оставила ей пластинку, не знаю, проявила ли она какой-то интерес к моей работе. Но я думала, если бы она слышала мою музыку, может быть, ей бы это понравилось. Мне прямо грустно. Я в первый раз слушала Dresden Dolls, когда мне было 17 лет. Аманда Палмер стала намного популярнее за последние несколько лет, но десять лет назад они были не очень популярны.

— Кого-нибудь из российских музыкантов вы знаете?

— Мне стыдно сказать, что я знаю только несколько андеграундных групп — это те, с кем я выступала. Например, Asian Women on the Telephone. Я почти совсем не знакома с более старыми именами. Мне периодически кто-то посылает видеоклипы, но я не знаю ни одного полного альбома ни одной русской группы. К сожалению, русская музыка на меня не повлияла. Много лет я слушала музыку только на английском языке. Только в последнее время я стала слушать музыку на каких-то языках кроме английского — даже на языках, которые я не понимаю, например, на французском, испанском, китайском. Но очень много лет я слушала музыку только на английском. Мои родители уехали из России, когда мне было четыре года, и я говорю по-русски только с родителями.

Я тоже стремлюсь к красоте — просто, может быть, какой-то непопулярной.

— Правда, что израильская поп-звезда Идан Райхель записывал с вами какую-то песню? Ваша карьера начиналась с чего-то, похожего на то, что он делает?

— Нет. Я бы не сказала. Это была попса, а мне было 14 лет — я не знала, какая музыка вообще бывает. Он записал в своей студии песню, которую я написала для конкурса. Очень веселую, наивную песню. В основном он знаменит тем, что делает этническую музыку, у него всегда эфиопы-певцы, иногда песни на амхарском языке, и он ужасно-ужасно-ужасно популярен. Его музыка ужасная, но это то, что любит большинство.

— Расскажите про ваш арт-проект Autodiktat.

— Это маленький коллектив. Большинство занимается видео, один художник — только коллажами. Все участники коллектива занимаются социальными и политическими темами. Я надеюсь, в следующем году нам удастся организовать выставку. Сейчас нам тяжело найти время, которое подходит всем, потому что один участник был в Австралии последние пять месяцев, я только что вернулась из Америки и снова уезжаю. А организация выставки всегда занимает несколько месяцев.

— Как сегодня живется свободному художнику в Европе?

— Нужно все время двигаться. Гораздо тяжелее, если ты всегда работаешь в одном городе. Берлин, в принципе, очень удобный город, он находится посередине Европы — легко добираться. Он относительно недорогой, но становится дороже все время, потому что сюда весь мир переехал. Сейчас очень тяжело найти свободные места, свободные квартиры. Это эпидемия. Думаю, Германия — удобная страна, здесь есть специальная медицинская страховка для артистов, субсидированная медицинская страховка. Если об этом сказать американцам, они сдохнут от зависти, потому что ситуация в Америке с медстраховкой намного тяжелее. Во Франции тоже есть много государственных программ, фондов. Я никогда не получала денег с организаций, но я знаю, что это существует. Мне кажется, сама идея просить деньги у организации сложная. Это значит, что нужно предложить то, что их интересует.


— А что вас сегодня интересует?

— Все темы связаны с... сейчас я придумаю слово на русском языке... identity? Идентичность. И еще автономия. Все каким-то образом связано с этим.

Комментарии
Сегодня на сайте
Мужской жестКино
Мужской жест 

«Бык», дебют Бориса Акопова, получил главный приз «Кинотавра». За что?

19 июня 201932740
Рижское метроColta Specials
Рижское метро 

Эва Саукане реконструирует советскую утопию — метрополитен в Риге, которого не было

19 июня 201924990
Что слушать в июнеСовременная музыка
Что слушать в июне 

Детский рэп Антохи МС, кинетическая энергия Дмитрия Монатика, коллизия Муси Тотибадзе и еще восемь российских и украинских альбомов, которые стоит послушать

19 июня 201932900