28 мая 2019Театр
25600

Экспонаты

«Сосед» Павла Пряжко в «театре post»

текст: Татьяна Джурова
Detailed_picture© Ярославна Ефимова

«Сосед» Павла Пряжко похож на другие его пьесы — например, на «Горький аэропорт», где мать, ожидающая посадки в самолет, ведет с дочерью бесконечные телефонные разговоры про пирожки, квашеную капусту и папину язву.

Постдрама не предполагает завязки, перипетии, разрешения противоречия. В «Соседе» у псевдоразговора «за жизнь», которым пенсионер дядя Коля мурыжит на своем дачном участке молодого соседа — вываливая на безропотного визави тонны малосвязанных фактов про жену, брата жены, отца жены, бессонницу жены, пенсию и телевизор, картошку и посадки, заточки и триммер для стрижки, — нет ни руля, ни берегов, ни начала, ни конца, и он производит впечатление абсурдистского.

Но в спектакле «театра post» помимо типичного для Пряжко псевдобытового псевдодиалога, коммуникационного сбоя и отсутствия обратной связи обнаруживаются пружина интриги, растущий саспенс и почти что анекдотическая разрядка эмоций. В гомогенной структуре пьесы, не чреватой перепадами напряжения, лукаво запрятано Событие, которого обычно постдрама избегает.

«Сосед», возможно, самый смешной спектакль Дмитрия Волкострелова — спектакль, работающий с повседневностью и повседневность же дезавуирующий. На входе в перформативное пространство «Сдвиг» зрителей встречает выставка артефактов садово-дачного хозяйства. Предметы (кастрюли, ведра, мусорные пакеты) аккуратно разложены в витринах и подписаны цитатами из пьесы. Все они хоть раз, да упоминаются в тексте Пряжко. В зале места поделены на сектора — разнонаправленные, так что единого «угла зрения» тут нет. К белому полу возле каждого сектора приклеены ярлыки с латинскими названиями картошки, капусты, морковки и свеклы: все мы оказываемся растущими на грядках и все — подписанными, маркированными. Этот сценографический ход — первое, что остраняет псевдобытовой поток жизни, поданный без рефлексии и страданий, без ярких интонационных отточий.

Виолончельная сюита Баха, указанная в ремарке Пряжко и звучащая в финале «Соседа», служит подсказкой, обнаруживающей не только музыкальное построение спектакля, но и скрытую в самом обычном разговоре «музыку жизни» — напрасной и печальной, расслышанной откуда-то сверху чутким ухом инопланетного наблюдателя.

Между нами-грядками циркулируют, через наши головы разговаривают двое артистов, выступающих за Николая и Пашу. Пьеса Пряжко располагает к тому, чтобы в бесконечном самовыговаривании себя дядей Колей малознакомому молодому соседу найти и биографию, и подтексты, и одиночество, и маету ставшего никому не нужным человека. Располагает к тому и природа приглашенного в спектакль «нормального» драматического артиста Игоря Николаева, по совместительству — отца артиста «театра post» Ивана Николаева. Близкое родство и фенотипическое сходство отца и сына — еще один дополнительный «сюжет» этого спектакля.

Игорь Николаев мог бы легко разыграть «драму жизни». Однако Волкострелов пускает в ход совсем другой ресурс артиста — ресурс театральности. Режиссура работает с чертой, свойственной, в принципе, почти любому драматическому артисту, — самопоказом. Самообозначение себя во времени и пространстве, потребность в том, чтобы тебя видели, а еще больше — в том, ктó станет для тебя «зрителем», становится структурной характеристикой образа. Именно театральность становится причиной коммуникационного сбоя, навязчивого общения в одни ворота.

© Ярославна Ефимова

У Николая глаза голубые, носик вздернутый — внешность младенца, который состарился и не заметил: к моей маме иногда заходит такой сосед по даче, чтобы, сказав много слов, одновременно не сказать ничего, устроив геноцид общением. Он приносит с выставки и демонстрирует Паше все новые и новые вещи с витрин — заточку, рогатку, триммер, словно ждет похвалы. Ни одна из вещей не пускается в ход, не используется по назначению, оставаясь в системе спектакля арт-объектом, экспонатом выставки. Точно так же экспонируется и сам дядя Коля, взгляд которого — не то чтобы стеклянный, но какой-то непрозрачный — не обращен ни в себя, ни на собеседника. Разговор и выговаривание себя в предметах — способ избегания подлинной коммуникации.

Дядя Коля не говорит, но проговаривается, и чем дальше, тем четче в его неструктурированном потоке бессознательного прорастает копошащаяся где-то на кухне «тетя Люда» с ее пакетами со старым барахлом, бессонницей, судейством и родней, мастерски изготавливавшей на зоне заточки. Оценок тут нет. Зритель сам суммирует факты. И вот уже «тетя Люда» отбрасывает свою зловещую тень не только на жизнь Николая, но и на все дачное хозяйство. Становясь скрытой пружиной пьесы, настоящим хичкоковским макгаффином, объектом, вынесенным за пределы повествования, но притягивающим внимание.

Что держит Пашу у калитки соседа, что вынуждает стричь и чистить картошку соседа — еще один элемент интриги.

© Ярославна Ефимова

У Паши — Ивана Николаева негромкий голос, мнущиеся, неуверенные жесты, которыми он то снимает, то водружает на плечи рюкзак, и иногда почти молящий тон. Топчущийся на месте разговор поддерживается вялыми односложными толчками — репликами Паши («понятно», «ясно», «это да»). Иногда ответная реплика выглядит как инверсивное воспроизведение предыдущей реплики Николая:

«Николай: Не делал и не будет делать.

Паша: Да. Не делал и не будет».

Мы не знаем, зачем персонаж терпит геноцид общением, — абсурдистская система координат не требует разъяснений. Но в тот единственный раз, когда Паша слегка возвышает голос, случаются момент истины, прозрение и катарсис. И оказывается, что мы смотрели историю про то, как один сосед пришел просить другого сделать музыку потише…

Ход действия спектакля, его паузы и колебания выявляют неуловимо циклическую природу пьесы. «История в скольких-то там предметах» — так можно было бы ее назвать. Не помню точно, сколько предметов Николай выносит с витрины, но мне почему-то кажется, что их количество должно соответствовать шестичастной структуре баховской Сюиты № 1 для виолончели. Всякий раз рассказ Николая выстраивается вокруг выносимого и демонстрируемого объекта — и каждый раз иссякает вместе с его содержательным потенциалом. Вместе с потенциалом экспоната иссякает потенциал «истории»: разговор затухает, и кажется — ну вот теперь-то молодой сосед покинет пространство. Но нет: Коля выносит новую вещь — очередной скелет из семейного шкафа. Виолончельная сюита Баха, указанная в ремарке Пряжко и звучащая в финале «Соседа», служит подсказкой, обнаруживающей не только музыкальное построение спектакля, но и скрытую в самом обычном разговоре «музыку жизни» — напрасной и печальной, расслышанной откуда-то сверху чутким ухом инопланетного наблюдателя.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ COLTA.RU В ЯНДЕКС.ДЗЕН, ЧТОБЫ НИЧЕГО НЕ ПРОПУСТИТЬ

Комментарии
Сегодня на сайте
Мужской жестКино
Мужской жест 

«Бык», дебют Бориса Акопова, получил главный приз «Кинотавра». За что?

19 июня 201910650
Рижское метроColta Specials
Рижское метро 

Эва Саукане реконструирует советскую утопию — метрополитен в Риге, которого не было

19 июня 20199250
Что слушать в июнеСовременная музыка
Что слушать в июне 

Детский рэп Антохи МС, кинетическая энергия Дмитрия Монатика, коллизия Муси Тотибадзе и еще восемь российских и украинских альбомов, которые стоит послушать

19 июня 201912140