28 января 2019Театр
50800

Русский мир на рандеву

БДТ имени Товстоногова: на гастролях в Москве и накануне столетия

текст: Алена Солнцева
Detailed_pictureСцена из спектакля «Слава»© Стас Левшин

Завтра показом «Алисы» Андрея Могучего завершаются большие столичные гастроли БДТ имени Товстоногова, организованные «Золотой маской» и приуроченные к 25-летию фестиваля и столетию легендарного театра. О том, какой обновленная петербургская труппа встречает почтенный юбилей, — Алена Солнцева.

Два спектакля БДТ, поставленных по пьесам, созданным в иные культурные эпохи, — «Грозе» Александра Островского и «Славе» Виктора Гусева, — прошли на гастролях в Москве с большим успехом. Премьерная «Слава» вызвала горячие дискуссии и споры — относящиеся, впрочем, скорее не столько к постановке Константина Богомолова, сколько к самому факту реанимации пьесы Гусева, известного стихотворной поддержкой сталинской политики, без очевидного режиссерского осуждения репрессий. Наше время становится все более и более нетерпимым к любой двусмысленности: просвещенная публика во что бы то ни стало требует определенности и ярко выраженной гражданской позиции — что, кстати, сближает ее с эпохой, против которой она выступает.

Драматургический дебют Гусева — дважды лауреата Сталинской премии, сценариста фильмов «Свинарка и пастух» и «В шесть часов вечера после войны» — «Славу» в тридцатые годы ставили много и охотно. Еще бы: история товарищей-антиподов, знакомая по песне на стихи Гусева, которую любил исполнять Утесов, — «Служили два друга в одном полку / Пой песню, пой», звали их Маяк и Мотыльков, и были они саперы. И вот «однажды их вызвал к себе командир» и сказал:

«На запад поедет один из вас,
На Дальний Восток — другой».
Друзья улыбнулись. Ну что ж! Пустяк.
Пой песню, пой.
«Ты мне надоел!» — сказал один.
«И ты мне!» — сказал другой.

Странные, кстати, слова, правда? C каким-то смысловым сдвигом. Почему, если один говорил «да», «нет» говорил другой? И почему они надоели друг другу — как это все понимать, всерьез или нет?

Пьеса «Слава» тоже со сдвигом. Вроде бы пропагандистская, пафосная — соцреализм, сталинизм, ужас бесчеловечности, не люди — манекены, обменивающиеся не репликами, а лозунгами, но вдруг — раз, что-то смещается, и из их уст выходит вполне живая и точная речь: «Скажи, куда так торопятся люди? Ведь смерть за каждым придет сама». Что за черт, думаешь, какая-то обманка — но где?

Сцена из спектакля «Слава»Сцена из спектакля «Слава»© Стас Левшин

В 1935 году одновременно с пьесой «Слава» Гусев пишет песни к «Аэрограду» Довженко, тоже полному пафоса и героического дидактизма, свойственных советскому авангарду. К тому моменту дни этого утопического художественного течения уже были сочтены, именно в это время происходит окончательный поворот к жизнеподобному псевдопсихологическому стилю советского соцреализма, но в анамнезе обслуживающих его творцов еще долго будет играть модернистская кровь. И Иван Пырьев, игравший в «Лесе» Мейерхольда роль Буланова, и Григорий Александров, близкий соратник Эйзенштейна, и Гусев, чьи гены связаны с поэтами-пролеткультовцами с их сознательным примитивизмом, будут сильно отличаться от следующего поколения советских художников, вышедших на сцену, когда каноны «стиля “Сталин”» уже сложились.

Такое длинное отступление про Гусева показалось мне необходимым, поскольку иначе непонятно, с чем, собственно, вступает в диалог Константин Богомолов — не авангардист, а постмодернист по своей природе (сегодня эта иерархия определений выстраивается с трудом, но до нового консерватизма дело у режиссера, мне кажется, пока не дошло).

Я специально послушала имеющуюся в сети запись спектакля «Слава» Малого театра (год записи установить не удалось, премьера пьесы состоялась в 1936-м в БДТ, тогда же пьесу поставили и в театре Красной армии, и еще в десятках театров по всей стране) — и легко убедилась в том, что разница в подходе к тексту Гусева очевидна. Актеры Малого очень стараются оправдать его психологически и бытово, ломают стихотворный ритм ради житейской интонации, всячески показывая, что отношения героев и их поступки вполне естественные, понятные.

Сцена из спектакля «Слава»Сцена из спектакля «Слава»© Стас Левшин

Богомолов, сторонник актерской отрешенности, в первую очередь возвращает тексту стихотворную форму, что сразу «остраняет» пьесу — вся ее нечеловеческая странность вылезает наружу, и только сильная предвзятость способна этого не заметить. Искусственность ситуации, ее непреднамеренная, но очевидная дикость тут же выходят на первый план, так что кажется, что «Славу» написал Сорокин — хотя, в отличие от прямых абсурдно-утопических конструкций его произведений, у Гусева вполне органично сплавлены обычный эстрадный юмор и куплетная легкость рифмы («А что, если я тебя сейчас поцелую?» — «В Парке культуры? Да что ты! Штраф». — «Сколько?» — «Червонец, должно быть». — «Рискую!»), но ведь авторы «Синей блузы», к которым относился и Гусев, обращались к трудовому народу — в надежде быть понятыми массами, а не только узким кругом знатоков.

Герои «Славы» — не пролетарии, а летчики и инженеры, актеры и врачи. Это как бы новая советская интеллигенция, то есть гомункулус, выращенный в колбе воображения, идеальная модель, будущие граждане коммунистической утопии. Их надо заново обучать чувствам — что, собственно, и является смыслом пьесы, которая рассказывает, что новому советскому сверхчеловеку, несмотря на его героизм, тоже свойственно любить жизнь и бояться смерти. Конечно, все герои здесь похожи на роботов — кроме двух представителей старшего поколения: лицедея Медведева (Дмитрий Воробьев) и матери Мотыльковой (Нина Усатова), похожих на обычных людей (именно эти роли и отдавали в тридцатые ведущим актерам — в театре Красной армии, например, Марью Петровну Мотылькову играла Фаина Раневская, в Малом — одна из «великих старух» Мария Блюменталь-Тамарина, а Медведева — Николай Яковлев, дебютировавший, кстати, ролью Кудряша в «Грозе» 1895 года, так что часть монологов о прежнем театре и о новой биомеханике могла прийти в пьесу от них).

Русская архаика и русская утопия глядятся друг в друга равно страшноватыми очами.

Главные же герои «Славы» — Вася Мотыльков, его невеста Лена Медведева и его друг Николай Маяк — совершенно дидактические фигуры, в них нет ни одной узнаваемой черты, это племя младое, незнакомое. Богомолов сознательно отдает и их актерам среднего поколения труппы (соответственно Валерию Дегтярю, Александре Куликовой и Анатолию Петрову) — в нашем восприятии столь очевидно устаревшая риторика принадлежит прошлому. Все театральные средства спектакля БДТ призваны дистанцировать их речь от любого бытового правдоподобия: подчеркиваются сознательная скупость жестов, лаконизм костюмов, сдержанность интонаций, цезура в стихах соблюдается неукоснительно, ритм выходит на первый план, заставляя отказаться от всех видов переживания и столь любимого отечественными артистами эмоционального наполнения. Но вот что интересно: несмотря на этот минимализм и на пафосную, лишенную опоры на живое чувство речь («Я хочу, чтоб любовью большого накала, благородной любовью была любовь, чтоб она сверкала, подобно стали, чтоб она опорой служила в бою», — чеканит Лена своему жениху в минуту досады), именно к их монологам, транслируемым на большой экран-задник, начинаешь в какой-то момент относиться сочувственно. Отстраненная, не давящая на слезные железы манера действует куда сильнее (да простят меня поклонники «настоящего театра»), чем слеза, катящаяся по щеке Нины Усатовой в момент заветного монолога:

Что ты, Вася!
Мы же — люди одной породы,
Вместе шли сквозь проклятую ночь.
Сталин — сын трудового народа,
А я — трудового народа дочь!

Всерьез мы, сегодняшние, конечно, относиться к происходящему в «Славе» Богомолова не можем — но при помощи условной рамки, выделения нелепого сюжета в особую зону стерильного театрального опыта способны проявить и эмпатию, и понимание. Сам режиссер словно бы почти нейтрален — и только в момент того самого монолога матери врубает на полную мощь церковное песнопение, подкрепляя двойное очуждение дополнительным пафосом: начинает свое вращение сцена, на заднике на весь экран пульсирует в кроваво-красном тоне натуральная оперируемая плоть (все остальное время цвет спектакля приглушен, сер и прохладен). И тут часть зала на московском спектакле громко засмеялась, принимая шутку.

Сцена из спектакля «Гроза»Сцена из спектакля «Гроза»© Дмитрий Дубинский

Лукавый прищур режиссера, на самом деле, дает о себе знать на протяжении всего действия: то радио в парке, где целуются влюбленные герои, заговорит голосом самого Богомолова, то девочка-пионерка, навещающая в госпитале героя, запрыгает на костылях, то профессор-хирург Черных (Елена Попова) обернется женщиной. Ну и, конечно, фирменные богомоловские экраны — трансляция сверхкрупного плана актера полностью меняет способ его существования. Актеры БДТ, надо отдать им должное, работают в этой новой для себя манере отменно, легко переменяя регистры и почти нигде не нарушая условности.

Не менее виртуозно работает с текстом театр и в «Грозе» Андрея Могучего. Тут на помощь режиссеру пришел композитор — и его роль можно назвать если не ведущей, то уж точно и не подчиненной. Александр Маноцков создал музыкальную партитуру пьесы, сочинил партии основным персонажам, и оказалось, что заученный со школьных времен текст Островского звучит как поэтическая речь, построенная на традиционных народных речитативах, приговорах, распевах и заплачках, — а вот Борис, человек городской культуры, свои реплики поет как оперу (эту роль и исполняет солист Михайловского театра Александр Кузнецов). Чрезвычайно удачно и решение художника спектакля Веры Мартынов построить сценическое оформление на палехской росписи (привет, кстати, «Славе»: именно в 1935 году официально зарегистрировано Товарищество художников Палеха, а сама манера «древней живописи» оформилась в авангардном 1925-м).

Палехский стиль — цветное на черном — использован для нарядных занавесов, а в оформлении самой сцены секвестирован до двухцветности: черный портал, черные костюмы — и только платье Катерины ярко-красное, как та самая капелька крови на ее мертвом лице. Темнота сцены, где вспышка молнии на миг освещает силуэты исполинских коней с отрубленными головами (доскакалась, птица-тройка?) и силуэты волков с горящими глазами, глуха и беспросветна. Требуется человеческая жертва, чтобы ее сменил иконописный золотой фон.

Сцена из спектакля «Гроза»Сцена из спектакля «Гроза»© Дмитрий Дубинский

«Гроза» Могучего пугает электрическими молниями, грохотом и раскатами барабанного боя, но едва ли не больше страшит внезапная актуальность текста Островского. Монологи Феклуши про время, пришедшее в умаление, про судей неправедных и того, кто «лицом черен» и сыплет плевелы среди москвичей, кулигинское «надобно покориться», Дикой с его «кто ж меня остановит» — уж очень «все это наше русское, родное», как поет в тоске Борис.

Так авангард — с его условной стилизацией архаики от орнамента до балаганных форм, осваиваемых молодежью «Театрального Октября», от Эйзенштейна и Юткевича до Экстер и Рабиновича — оказывается ключом к тексту более раннего времени. Именно через стилизованную народную речь, через причитание и балаган подчеркнуто условные монологи Катерины оказываются услышанными. Театральная форма, активная, продуманная и изощренная, над эмансипацией которой так долго работали мастера модерна, отлично, как выясняется, работает с текстом, а главное — со зрителем. И публика, потерявшая в последние годы всякую надежду на чувство, раздраженная как фальшью создания иллюзорной реальности, так и деконструкцией любого нарратива, вдруг благодарно отзывается на возможность вновь сопереживать, погружаясь и отстраняясь одновременно. Ну хорошо — не вся публика, но некоторая подготовленная ее часть.

Напоследок — личное впечатление: русская архаика и русская утопия глядятся друг в друга равно страшноватыми, надо признаться, очами.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ COLTA.RU В ЯНДЕКС.ДЗЕН, ЧТОБЫ НИЧЕГО НЕ ПРОПУСТИТЬ

Комментарии
Сегодня на сайте
Мужской жестКино
Мужской жест 

«Бык», дебют Бориса Акопова, получил главный приз «Кинотавра». За что?

19 июня 201939160
Рижское метроColta Specials
Рижское метро 

Эва Саукане реконструирует советскую утопию — метрополитен в Риге, которого не было

19 июня 201929910
Что слушать в июнеСовременная музыка
Что слушать в июне 

Детский рэп Антохи МС, кинетическая энергия Дмитрия Монатика, коллизия Муси Тотибадзе и еще восемь российских и украинских альбомов, которые стоит послушать

19 июня 201938910