23 июля 2018Общество
53170

Армения после революции: что дальше?

Что может сделать новая власть в стране? И может ли вообще? Разговор Ильи Будрайтскиса с художником и активистом Ваграмом Агасяном

текст: Илья Будрайтскис
Detailed_pictureНикол Пашинян на митинге своих сторонников на площади Республики в Ереване, 2 мая 2018 г.© Асатур Есаянц / РИА Новости

После победы «революции любви и солидарности» и утверждения Никола Пашиняна премьер-министром Армения почти пропала из фокуса внимания российских медиа. Подразумевается, что сама эта революция (как и ее итоги) является исключительно локальной историей, которая не имеет большого значения для постсоветского пространства.

Действительно, с самого начала событий в Ереване Пашинян и другие лидеры протеста постоянно подчеркивали отсутствие в нем какой-либо «геополитической составляющей» — революция в Армении не ставит под сомнение сложившийся баланс сил в регионе и не пытается стать образцом для подражания где-либо еще.

Тем не менее основные черты свергнутого режима Сержа Саргсяна, как и протестов против него, воспроизводят до боли знакомый паттерн: авторитарной власти, годами запугивавшей нищее население репрессиями и происками внешних врагов, противостоит массовое движение, чьим единственным внятным лозунгом является борьба с коррупцией. После долгих лет практически полного отсутствия политической жизни в стране это движение рождается внезапно и стремительно вовлекает сотни тысяч участников, демонстрируя удивительную сознательность и способность к самоорганизации.

Но что происходит, когда его лидеры и активисты совсем неожиданно для себя приходят к власти? Осуществит ли победившая революция в Армении стремление к политической и социальной справедливости, наполнявшее массовое движение, или обернется скорым разочарованием?

Об этом Илья Будрайтскис поговорил с художником, куратором и активистом Ваграмом Агасяном, участником событий весны 2018 года.

Илья Будрайтскис: Можно ли сейчас говорить о наступлении постреволюционного периода в Армении? Или общество продолжает находиться в активной фазе и поэтому итоги весенних событий подводить еще рано?

Ваграм Агасян: Ну, мне хочется думать, что мы сейчас в Армении находимся в постреволюционной ситуации. Это термин, который можно использовать вместо «постсоветской Армении». Но, в принципе, прошло всего два месяца после революции. Вообще революция это или нет — сложно сказать. Об этом можно будет с уверенностью говорить, если произойдут системные изменения. А если нет, это останется просто сменой политической власти, что в нашем случае, конечно, совсем недавно тоже было очень сложно себе представить. Но в любом случае армянское общество пережило уникальный опыт, который вполне может повториться и в будущем.

Будрайтскис: В моих разговорах с участниками событий постоянно звучала оценка протеста как децентрализованного, в котором ведущая роль принадлежала инициативе снизу. Лидерство Пашиняна определялось как позиция модератора, чуть ли не технического менеджера в процессе низовой самоорганизации. Сейчас, когда в результате этой самоорганизации сменилось правительство, насколько отсутствие структур и доверие к менеджменту могут обернуться против способности людей самостоятельно объединяться?

Агасян: В принципе, Пашинян пришел к власти, не давая никаких обещаний. Это совсем не похоже на итог успешной избирательной кампании. Он говорил о необходимости перемен и призвал к неповиновению, что было поддержано если не всеми, то очень многими. Вся борьба была построена на разоблачении лжи: Серж Саргсян объявил о своем нежелании избираться на пост президента или премьер-министра и, как известно, не сдержал своего обещания. Именно возмущение этим сыграло ключевую роль в конструировании протеста как тотального неповиновения.

И сам процесс на улицах шел именно под таким девизом — самоорганизация и децентрализация. Накопилось большее количество проблем, и эти процессы продолжаются до сих пор, постоянно происходят локальные акции по конкретным поводам. Люди выдвигают требования на местах, иногда уже требуя что-то от новой власти. В то же время все понимают, что это правительство носит переходный характер и пока ожидать от него резких шагов не имеет смысла.

Будрайтскис: В этом децентрализованном движении протеста, как было видно, постоянно культивировался его общенародный характер, единство перед лицом авторитарной и коррумпированной власти. Постоянно подчеркивалось, что политические разногласия среди участников следует отложить на потом ради единства в действии. Тем не менее все равно можно сказать, что в этой революции принимала участие широкая коалиция разных социальных групп и политических течений, даже если эти течения себя активно не проявляли. Насколько сейчас, в условный постреволюционный период, эти различия — например, между крайне правыми, либералами, крайне левыми — становятся очевидны?

Агасян: Эти различия пока еще не очень значимы, однако уже сейчас в одном министерстве могут работать люди с разными идеологическими ценностями, и это может перерасти в конфликт, в раздор или в дискуссию, но это нормальный политический процесс. Но, когда придет время принимать политические решения, эти различия окажутся на новом уровне, и тогда уже начнется настоящая политическая борьба. Да, весной существовала общественная солидарность против власти, против беспредела, но сейчас эта солидарность уже отсутствует.

Будрайтскис: А ты мог бы привести пример какого-то вопроса, который вызывает такие программные разногласия уже внутри этого лагеря победившей революции?

Агасян: Есть, к примеру, разногласия в связи с решением по поводу обязательной накопительной пенсионной системы. В то же время есть некий консенсус в правительстве в борьбе против коррупции. Некоторые моменты в критике прошлого режима сегодня пересматриваются. В первую очередь — проблема Таможенного союза. Раньше Пашинян критиковал создание Таможенного союза и включение в него Армении. Теперь, когда он пришел к власти, стало понятно, что эти процессы очень трудно повернуть вспять и он должен работать с уже существующей ситуацией. То же самое с важными для страны вопросами экологии: одно дело — просто требовать закрытия шахт и рудников и совсем другое — в качестве премьера открыто пойти против инвесторов или диктата Всемирного банка. Именно в таких реалиях работают Пашинян и его правительство.

Будрайтскис: Насколько в движении против режима Саргсяна присутствовала повестка, связанная с социальной справедливостью, неравенством и бедностью? И ожидают ли рядовые участники этих протестов от нового правительства серьезных социальных реформ, связанных в том числе с перераспределением национального богатства? Насколько это присутствует в дебатах вокруг действий нового правительства?

Агасян: В принципе, о социальной справедливости даже во время митингов команда Пашиняна говорила не очень много. Они больше говорили о справедливости вообще, чем о социальной справедливости. То есть они говорили, что да, каждый человек, живущий в Армении, должен жить хорошо, но, что это значит, они не поясняли. Люди, в принципе, понимали под этим то, что хотели понять. И для очень многих социальная справедливость, зарплаты, пенсии — это очень важный вопрос. Я думаю, что эти вопросы по очереди будут в той или иной форме подниматься вновь и вновь.

Будрайтскис: Вообще нынешнее правительство Пашиняна больше декларирует себя как правительство реформ или как переходная формация, роль которой ограничена лишь подготовкой новых выборов в парламент?

Агасян: Это правительство действует не как временное и в качестве своей главной задачи определяет борьбу с коррупцией. Полиция и спецслужбы постоянно открывают все новые скандальные уголовные дела, которые вызывают большой резонанс в обществе. В то же время идет работа над новым избирательным законодательством. То есть два приоритета действующего правительства — борьба с коррупцией и проведение чистых парламентских выборов.

Будрайтскис: Партия Пашиняна «Гражданский договор», которая к началу революционных событий была совсем небольшой группой, видимо, станет ведущей силой в новом составе парламента. Можно ли ее сейчас определить как-то идеологически, это все-таки либеральная партия? Если либеральная, то неолиберальная или, скорее, леволиберальная? Насколько внутри нее возможно появление фракций, идеологически ориентированных полюсов?

Агасян: С одной стороны, привычная система политических координат не вполне соответствует политической реальности Армении. С другой стороны, Пашинян все время говорит, что мы — не идеологическая сила и в нашей команде могут работать люди с разными взглядами. Это сам по себе, в принципе, очень либеральный и даже неолиберальный тип мышления — отвергать идеологию вообще и соотносить твои действия исключительно с экономикой. То есть создавать синтез экономики и политики — это, в общем, очень неолиберальное поведение. Этот неолиберальный тип мышления, однако, не сопровождается пока набором конкретных мер со стороны правительства, которые можно было бы назвать неолиберальными.

Будрайтскис: Насколько я понимаю, среди немногочисленных левых в Армении сегодня есть три стратегии: часть предлагает создать в партии Пашиняна некую левую платформу, другие выступают за самостоятельную политическую силу, которая смогла бы участвовать в ближайших парламентских выборах. Наконец, есть те, кто выступает вообще против участия в парламентской политике и говорит о том, что нужно продолжать давление на правительство снизу. Какая позиция, на твой взгляд, сейчас наиболее соответствует этой постреволюционной реальности?

Агасян: Я считаю, что давление снизу — это единственное, что могут сделать сейчас левые. Существует несколько трудностей, связанных с левыми силами. Во-первых, это тень Советского Союза. Любая левая сила должна все время как бы оглядываться назад, чтобы дать свой ответ на вопрос о советском и предлагать новые, отличные от него социальные модели. Ведь критика левых всегда исходит у нас из критики советского социализма. Во-вторых, когда в любой постсоветской стране происходят демократические изменения, тут же ставится вопрос о декоммунизации, при этом коммунизм отождествляется со сталинизмом. Очень много таких примеров и в Грузии, и в Прибалтике, и в коммунистическом блоке в целом, скажем, в Польше.

Но, в принципе, положение наемных работников ужасное, люди это очень хорошо понимают, и с этим ресурсом должны работать левые силы. Создание профсоюзов, изменение Трудового кодекса — это именно те вещи, которые можно реализовать, и люди будут это поддерживать именно в контексте социальной справедливости. То есть задачей левых сил должно быть не просто создание партии, но, в первую очередь, выдвижение конкретных требований и организация общественных кампаний в их поддержку.

Будрайтскис: То есть ты склоняешься больше к внепарламентской стратегии?

Агасян: Это не выбор, а вывод из сложившейся ситуации.

Будрайтскис: Насколько фактор национализма изменился в связи с революционными событиями? Ведь во многом отвержение старого режима было связано и с отторжением гегемонии национализма в качестве его главной легитимации, универсального оправдания существующего порядка. Это был протест и против идеи сплочения перед лицом внешних угроз, концепции «нации-армии», постоянно декларируемой Саргсяном. При этом очевидно, что элементы национализма явно присутствовали и в движении против режима. Как сейчас национализм может использоваться уже в изменившейся ситуации новыми правящими элитами? Насколько он вообще сохраняет свой политический потенциал?

Агасян: Я думаю, что одним из условий успеха революции было то, что недовольство было связано с внутренними проблемами. Националистическая риторика и внешнеполитические угрозы не играли никакой роли. Однако все равно Армения — моноэтническая страна и очень националистически настроенная. И в этом смысле мало что изменилось: новое правительство вообще не ставило вопрос о пересмотре колоссального военного бюджета, который продолжает поглощать скудные ресурсы страны.

Будрайтскис: Завершающий вопрос к тебе как к участнику художественного сообщества. Это сообщество в целом активно участвовало во всех этих событиях, и некоторые его представители сегодня выступают как эксперты, даже чиновники нового Министерства культуры. Насколько, как тебе кажется, возможны серьезные трансформации в культурной сфере Армении? Какой характер они будут носить? Может ли в принципе культура стать пространством, обладающим бóльшим общественным значением, чем это было прежде?

Агасян: Что может сделать искусство… (Смеется.)

Будрайтскис: Да, что может сделать искусство?

Агасян: По-моему, искусство и литература в последние годы находились в сильной апатии. В конце 90-х и начале 2000-х ситуация была совершенно другой… Несмотря на скудость ресурсов, люди действовали и находили какие-то общие маленькие возможности что-то делать коллективно. Потом эта ситуация зашла в тупик. Изменения в области культуры должны происходить на очень личностном уровне, то есть нужно, чтобы у людей снова появилось воодушевление. Только после этого можно говорить о роли искусства и литературы в обществе. Если этого не произойдет, искусство останется маргинальным и непонятным. Я думаю, что именно в 90-х, когда поменялась система, все художники были очень воодушевлены. Сейчас пока этого не видно, но мы все должны думать, как творить, как создавать новые смыслы, потому что это, по-моему, сейчас может иметь очень сильный эффект. Именно смысла сейчас как бы не хватает.

Будрайтскис: С какими реформами в сфере культуры это может быть связано? Как сообщество, художественное и в целом культурное, может влиять на политику государства?

Агасян: После таких резких политических изменений культура и образование — это всегда последние сферы, на которые обращают внимание новые правительства. По-моему, сейчас будет так же — то есть все деньги будут идти на создание каких-то бизнес-проектов, стартапов, откровенно репрезентативных вещей в сфере искусства и образования. Ведь это неблагодарные области, в которых очень сложно добиться быстрых и видимых результатов. Все эти результаты станут очевидными через пять или даже десять лет. И, конечно, вместо того чтобы идти вглубь, легче и быстрее показать поверхностные результаты.

Со структурной точки зрения для меня лично очень важны в этом отношении архивы и музейные фонды. Если они станут доступными, то они станут исключительно важным материалом для исследовательской деятельности художников. Не знаю, придаст ли новое правительство значение этому, но если произойдет переоценка ценностей и приоритетов, то этот подход может тоже найти место в стратегии формирования культурной политики.

Комментарии

Новое в разделе «Общество»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Художники разных направлений об акции «Возвращение имен»Искусство
Художники разных направлений об акции «Возвращение имен» 

Дмитрий Гутов, Александр Корноухов, Дарья Серенко, Никита Алексеев, цианид злой, Екатерина Марголис, Борис Конаков, Варя Михайлова, Шифра Каждан, Анна Десницкая, Иван Лунгин, Таисия Круговых

23 октября 201810840