10 ноября 2013Общество
305470

Петр Павленский: «Мое тело — это модель социального»

Петербургский акционист Петр Павленский сегодня приколотил себя за мошонку к Красной площади

текст: Иван Чувиляев
Detailed_pictureПетр Павленский во время одиночного пикета в поддержку Pussy Riot у Казанского собора© ИТАР-ТАСС

В распоряжении COLTA.RU есть интервью, которое Павленский дал Ивану Чувиляеву полтора месяца назад, когда 24 сентября во дворе Эрмитажа Павленский провел несанкционированную выставку политического искусства, приуроченную к выходу журнала «Политическая пропаганда». Немногим меньше получаса волонтеры держали в руках большие репродукции работ Анатолия Ульянова, Олега Мавромати и других авторов, имеющих проблемы с законом.  Пока выставку не разогнали. Павеленский поговорил с Чувиляевым о языке акционизма и разрушении границ.

— Объясни для начала, что из себя представляет журнал «Политическая пропаганда» и эта выставка.

— Издание открылось немногим менее года назад, об этом появлялись сообщения в СМИ, оно распространялось через социальные сети. Что касается выставки — необходимость создания такого проекта стала очевидна после лета, когда закончился показательный процесс над Pussy Riot и стало ясно, что именно в этот момент складывается такая ситуация, при которой политическое искусство необходимо не только как одна из множества форм, а как возможность сопротивления против культурного шовинизма. Церковь и государство сращиваются в единый аппарат и внедряют единую идеологию. И идет атака на искусство — так что оно находится под бдительным контролем: преследования, цензура, показательные процессы. Нам хотят продемонстрировать, что может быть с теми, кто высказывается. Понятно, что есть протесты на улицах, но конкретная бойня происходит в сфере культуры. Та же РПЦ стремится к гегемонии, власти над умами, к монополии на духовную жизнь. Я сам учился в ряде художественных институций, в частности, в академии Штиглица, «Мухе», и видел, как людей обрабатывают, форматируют. И за шесть лет из потенциально хороших художников делают обслуживающий персонал: там есть отделение монументальной живописи, где учат именно обслуживать клерикальные и государственные учреждения, не осмыслять проблему или работать с материалом по новому, а именно существовать на потребу государственным и церковным институциям.

Акционизм — это искусство для людей, а не только для замкнутого на себе арт-сообщества.

— Ну а как имеет смысл художнику существовать в такой ситуации, по-твоему?

— Есть акции — работа в общественном пространстве, которая, на мой взгляд, наиболее действенна здесь и сейчас. Там завязывается связь с контекстом и публикой, она сама вступает с тобой, художником, в контакт. Вовлекается огромное количество людей, которые начинают это оценивать, рефлексировать на эту тему. И в этом смысле — да, акционизм — это искусство для людей, а не только для замкнутого на себе арт-сообщества. Но надо понимать, что, поскольку идет такая развернутая атака на искусство, одной только практики недостаточно. Необходимо какое-то теоретическое осмысление происходящего. Помимо визуально выраженного высказывания, есть еще и интервью, тексты, интерпретации, которые безусловно, нужны не как дополнение даже, а сами по себе, как самоценные вещи. Это осмысление в формате «Пропаганды» для меня очень важно.

— Мне, кстати, показалось, что есть какая-то рифма между акцией у Казанского, когда ты зашивал себе рот, и выставкой во дворе Эрмитажа.

— Нет, я, скорее, как единый блок воспринимаю акцию у Казанского (с зашиванием рта – Ред.) и акцию у Законодательного собрания Санкт-Петербурга (на которой голый Павленский лежал, обмотанный колючей проволокой — Ред.) , там высказывание происходит через аутоагрессию по отношению к телу. Мое тело оказывается такой моделью социального, я на примере одного показываю, что происходит с другим. А с выставкой другое. Есть просто пласт культуры, который отказываются воспринимать как культуру, потому что он действует не по тем правилам, в общем, ничего ровным счетом не значащим. Это тоже ведь культурный шовинизм — деление культуры на «правильную» и «неправильную». Нет никакого стандарта. Но, тем не менее, есть какое-то разграничение, е его быть не должно. Почему-то одно называют искусством, а другое — нет. Тот же самый Анатолий Москвин (некрополист из Нижнего Новгорода — Ред.), которого мы включили в состав участников выставки: о нем можно говорить сколько угодно, но то, чем он занимался, очень близко к художественным практикам. Просто он пошел не с той двери: не заявлял о себе как о художнике. И можно взять риск на себя, встроить его в ряд художников, делегировать себе его полномочия.

Реакция власти может последовать в любой момент. Но это необходимый элемент риска.

— Кстати, во включении в список авторов Москвина есть провокация...

— Нет, есть определенная концепция — мы боремся со статусными самоутверждениями. Когда человек заявляет: «Я художник» — и только тогда его так воспринимают. Мы же настаиваем, что у искусства рамок нет, искусством может быть и то, что изначально себя таким образом не позиционирует. Иначе получается, все держится на позерстве. Эту систему надо разрушать, вводя в поле искусства такие вот фигуры. А сейчас границы нормативности стали меняться — в сторону ужесточения. Невинные жесты приближаются к разряду экстремизма — и создается общество послушных, в котором радикальное высказывание будет заключаться в том, что тот, кто например, наденет себе дуршлаг с макаронами на голову, может оказаться в числе опасных экстремистов. Это же просто смешно. У Москвина еще надо поучиться ответу на вызов репрессивных институций.

— Получается что суть именно в том, чтобы объяснить, как существовать вне рамок, если вокруг — одни рамки.

— Безусловно, нужно раздвигать эти рамки — нормативность условна. Признанный художественный статус — тоже рычаг нормативности. Да даже для самого искусства это вредно — замыкаться на себе, ограничивать круг. Оно таким образом пожирает себя.

— Проще говоря, если играть по правилам — то надо поместиться в такую детскую колыбельку.

— Да, уместиться в которой можно, только если отпилить себе голову. Но эти правила — эфемерные, искусственные. Их можно и нужно игнорировать  с готовностью к тому, что реакция власти может последовать в любой момент. Но это необходимый элемент риска, на нем не надо зацикливаться. Со временем этот страх исчезает.

Комментарии
Сегодня на сайте
Эстетика возникает как политикаКино
Эстетика возникает как политика 

Владимир Надеин, Клим Козинский, Виктор Алимпиев, Ирина Шульженко и Василий Корецкий беседуют о границах кино- и видеомедиума с точки зрения художника, зрителя и государства

15 июля 20194380