25 февраля 2016Литература
10060

Расширение жанра

Михаил Айзенберг об «Избранных статьях» Григория Дашевского

текст: Михаил Айзенберг
Detailed_picture© Евгений Гурко

Безвременная смерть Григория Дашевского, случившаяся больше двух лет назад, все еще переживается так остро, словно это случилось вчера. Ему не было и пятидесяти, по нынешним понятиям человек молодой. Но то, что он успел — огромно. Я говорю сейчас даже не о публикациях (стихах, статьях, переводах), а о той работе сознания, которая в этих публикациях считывается только отчасти. Многое еще предстоит понять, что-то, подозреваю, не поймем никогда.

Очередной попыткой понимания могут стать две книги Дашевского, вышедшие в «Новом издательстве» одна за другой в прошлом году: «Стихотворения и переводы» и «Избранные статьи». К разговору о стихах Дашевского я, как выяснилось, не готов, хотя раньше не раз о них писал. Но сейчас, когда его отношение к стихам и понимание поэзии отчасти прояснились, стало понятно, что с такими вещами я еще не сталкивался. Потому и потребовалось столько времени, чтобы осознать эту свою неготовность. Все пытался зайти через дверь, которая была — из каких-то гуманных соображений — нарисована там, где обычно располагаются двери, но никакого входа там на самом деле не было.

Обе книги вышли не вчера, многими замечены и отмечены. В этих отзывах столько живого внутреннего движения, чувства, что понятно, какое они произвели впечатление. О них уже так много сказано, что, кажется, трудно что-то добавить. Но речь о хорошей книге всегда хочется продолжить, а книга «Избранные статьи» не просто хорошая. Тексты Дашевского, написанные за последние семь лет его жизни, — обязательное чтение. К тому же чтение невероятно увлекательное.

Это собрание статей, написанных Дашевским в то время, когда он был постоянным книжным обозревателем журнала «Коммерсантъ-Weekend». Работу по отбору текстов и составлению книги взяла на себя Елена Нусинова и сделала ее, на мой взгляд, безупречно. Конечно, хотелось бы иметь на руках издание, которое включило бы все написанные Дашевским статьи, но такая книга едва ли должна быть первой. А у данного издания есть качества, очень существенные для первой суммарной публикации: это не сборник, а именно книга — со своей композицией, последовательностью, а главное — со своей внутренней темой. Своего рода интригой здесь становится то, что эта тема не сразу выходит на поверхность.

Дашевский пишет прежде всего о том, что в рецензируемой им книге есть необычного, интересного — такого, из-за чего ее стоит прочесть. Это относится и к тем вещам, которые ему явно не нравятся. Так он выполняет принятые на себя обязательства, а их добросовестное выполнение — основа профессионального кодекса, для Дашевского очень важного.

В биографических обстоятельствах своих героев Дашевский прочерчивает только основную линию, не отвлекаясь на второстепенные детали. Это хорошо удается тем, кто знает материал досконально. Так, похоже, и есть. В полной версии его телевизионного выступления в передаче «Школа злословия» видно, как легко он подхватывает предлагаемые ведущими темы, всякий раз обнаруживая не только собственный особый взгляд, но и профессиональное знание предмета.

На такое обширное знание, остающееся за рамками рецензии, намекают и привлекаемые почти походя неожиданно-острые, компактные формулировки, вроде «его расистски-оккультной психопатии» (о Блоке), как бы говорящие читателю: там еще много интересного, но это не входит в мою сегодняшнюю задачу. Ясно ощутимый объем недосказанного придает сказанному дополнительную весомость и вводит в изложение дальнюю перспективу.

При этом Дашевский старается писать так, чтобы его выводы звучали как практические советы читающему и не допускает никакой многозначительности. (Многозначительность как свойство чужого письма отмечается им с устойчивой неприязнью, конкурируя разве что со всякими «цветами красноречия».) Какие-то драгоценные, пронзительно-новые лапидарные формулы рассыпаны по всему пространству книжного текста.

«Эта форма состоит не из озарений, а из решений, такой красотой может быть прекрасен мост или небоскреб — и этим Гроссман похож на классических античных авторов, которые по типу мышления были ближе к современным архитекторам и инженерам, чем к литераторам»; «Антиутопию человек пишет тогда, когда планы начальства по созданию гармоничного целого близки к осуществлению и, главное, когда он боится той части своей души, из которой это гармоничное целое вырастает»; «Дело не в том, что у Гомбровича есть, а в том, чего у него нет. У него нет той подпольной усмешечки, которая для многих составляет главную прелесть Розанова и стала у нас считаться чуть ли не обязательным признаком внутренней свободы»; «Эти слова звучат старомодно и именно поэтому полезны как некоторый ориентир». Можно легко продолжить, выписывая чуть не с каждой страницы.

В разговоре об этой книге вообще хочется оперировать одними только цитатами из нее. Но сам Дашевский никогда не цитирует, не ссылается на чье-то авторитетное мнение. Это всегда личное высказывание, не передоверенное.

В некоторых статьях показывается, как просто открываются некоторые ларчики — из тех, к которым наша интеллектуальная робость не позволяет даже приблизиться (Жижек, Лителл, Докинз). Конспективные доказательства простоты приемов, вводящих нас в заблуждение, настолько очевидны, что сами напоминают какой-то разоблачительный кунштюк. Кажется, что тут не приложено никаких специальных усилий: что эти ларчики открываются сами собой под действием невероятно прямого взгляда.

Особый праздник случается, когда рецензент позволяет себе язвительный тон, но такое и в журнальных публикациях Дашевского было редкостью, а в книге оставило только несколько следов. Наверное, это разумно. Язвительность — оружие той литературной критики, которая действительно кого-то «критикует», а для Дашевского это задача второстепенная и вообще как бы не его дело. Критиковать легко, а критиком быть трудно. Впрочем, Дашевский не совсем критик.

Все перечисленное выше — литературные характеристики все-таки отчасти знакомые, встречающиеся иногда, хотя и редко. Но в этом собрании рецензий, ставшем книгой, постепенно проступает и нечто небывалое.

Мы знаем, что редакция «Коммерсанта» высоко ценила своего сотрудника и не обременяла его другими обязательствами, кроме регулярности публикаций. Темы, объекты статей — свободный выбор рецензента. Наверное, очень важно — может, даже важнее всего — понять, чем продиктован такой выбор. Для этого необходимо увидеть, что в работе Дашевского происходит с самим жанром рецензии.

Трудно поверить, что такой ответственный и здравомыслящий человек потратил последние семь лет своей жизни на занятие, которое просто подвернулось под руку. При чтении книги постепенно понимаешь, зачем ему понадобилась именно такая форма, такая структура.

Казалось бы: человеку явно есть, что сказать, так отчего бы не изложить это последовательно, не обозначить свою обдуманную твердую позицию? К чему эти «фрагменты»? Но Дашевский очень рано понял, насколько такое изложение не соответствовало бы новым обстоятельствам — жизни, мысли.

Именно это мы сейчас и наблюдаем: как проваливаются одна за другой все «обдуманные позиции»; как почва не выдерживает их окаменелой твердости. Твердость, мгновенный упор нужны сегодняшней мысли лишь затем, чтобы, оттолкнувшись, оказаться в другом месте. Но и это новое место совсем не приспособлено для того, чтобы там «занимать позицию».

Понятно, что речь здесь не о содержании мысли, а о технике мышления. Работа сознания сейчас — это «работа в движении» (если взять на прокат джойсовское самоопределение). Только она способна вывести вовне и дать словесное выражение голосу человека, не схваченного ситуацией, не попавшего в ее капкан. Голосу «человека как такового».

«Избранные статьи» — одно из возможных описаний реальности через ряд эпизодов-прикосновений. (Но в каждом фрагменте ощущается целое.) В подобной структуре как-то проявлены и человеческие свойства автора: внимательность и цельность, хрупкость и прочность.

Это и становится внутренней темой книги — ее необъявленной задачей. В качестве жанрового условия рецензия предполагает, даже предписывает момент подражания объекту, миметического исполнения. Дашевский не отступает от принятых обязательств, но личность говорящего, его человеческий масштаб вынуждают форму к неумолимому перерождению.

Вероятно, так и определялся выбор материала рецензий — выбирались вещи, способные вывести за границы жанра с последующим переходом к публичной речи — речи на свету. Прикладная литературная форма размыкается: становится не площадкой, а площадью. «Политика — это люди, говорящие на свету».

И понятно, почему он старался писать так просто: вырабатывал язык — не скажу «понятный всем» — но такой на котором можно говорить со всеми.

Книга Дашевского и есть опыт публичного (то есть политического) высказывания не о «политике», а о жизни. Жанровые условия меняются сами собой, когда сквозь текст рецензента прорывается голос оратора — ясное и стремительное движение к цели. К какому-то выводу.

Дело несомненно в характере такого вывода. Какое-то неожиданное завершающее движение мысли делает его «выводом» в другом значении: выведением за границы сказанного — на простор, открытый разному и всеобщему.

Это выводящее движение и есть главный «эффект» Дашевского (именно эффектности всегда сторонящегося). Мы оказываемся в другом месте — гораздо ближе к тому, где находится источник его речи — и его мысли.

При чтении этой книги читателя не покидает чувство тревоги, а образ ее автора все больше напоминает фигуру одинокого воина, не отводящего взгляда от надвигающейся тьмы. Оболочки этих текстов проницаемы, сквозь них к нам доходят и нежданные сообщения о мире, в котором мы теперь существуем. В них (текстах) различается какое-то суждение о новой ситуации, новой эпохе. Его едва ли возможно собрать в компактное определение и использовать для собственных нужд, но оно как будто висит в воздухе, на него можно оглядываться.

Это суждение — фундаментально: оно предлагает нашему сознанию какое-то новое основание. Основание менее надежное и потому — по здравому размышлению — более правильное, более современное что ли. Дашевский понимает художество как этический выбор: таким оно становится в мире, где у человека больше нет никакой защиты; где любая защищенность — фикция. «Искусство не подражает деградации и распаду изображаемого мира, а противостоит им своей твердостью — которая , по существу, ничем не отличается от твердости моральной».

Недаром книга начинается двумя статьями 2012 года, звучащими как наставление людям, оказавшимся уже в другой жизненной ситуации — той, что обрушилась на нас почти сразу после смерти Дашевского. Это рецензии на книги «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана и «Благоволительницы» Джонатана Литтелла. Обе говорят о том, какой выбор предоставлен человеку, живущему в мире абсолютного зла. Обе — прямое послание.

«Новизну мира можно заметить, только став ее жертвой».

«Он научился — научил себя — глядеть на события, людей и вообще окружающую действительность совершенно незамутненно и прямо», — пишет Анна Наринская, близкий друг Дашевского на протяжении тридцати лет.

Есть люди, которые сразу видят то, что есть (а не то, что им показывают). Их крайне мало. В книге запечатлелось уникальное сознание одного из таких людей. Склад его ума, ради которого оживают в памяти забытые характеристики: независимый, возвышенный. Непреложность и строгость его суждений. Способность сводить темные обстоятельства к простым, убедительным дефинициям и узнаваемым психотипам. Школа «терпения и искусства в рассказывании и слушании, стойкости перед лицом любых фактов, честности и снова терпения».

И с ненадежностью оснований (о которой говорилось выше) не так все просто. Есть известная фраза Мамардашвили: «Надежда всегда мешает видеть то, что есть на самом деле». В стихах и текстах Дашевского присутствует взгляд на мир, опередивший надежду — оставивший ее позади. Но каким-то невероятным образом в самом этом взгляде есть ясность, превращающая надежду в необязательное, окольное обстоятельство.

Здесь сошлись вместе редчайшее состояние духа и особая интеллектуальная выучка. Дашевский умел думать, откуда думать и не подумаешь. Из такого места, которое оказывалось вдруг для мысли самым неожиданным — и самым выигрышным. В этом месте находилось какое-то его знание, природа которого остается для меня загадкой. Путь до любого предмета (рассмотрения) всегда исходил из точки этого знания — и всегда оказывался кратчайшим. Он обнаруживался там мгновенно, словно перелетая без всяких усилий на огромное расстояние. Какое-то молниеносное осознание, порождающее мгновенную связь всего со всем.

Тяжело чувствовать, что все время проходишь мимо чего-то главного, основного. Постоянно преодолеваешь невозможность речи — отсутствие языка, прямо связанное с отсутствием опыта. В Грише было что-то такое, с чем сталкиваешься впервые. (Но и надежд, что столкнешься еще раз, тоже никаких.)

Это какой-то дар — дар понимания: понимания мира, себя в мире. Ясность ума без холодности, без отчуждения. Какое-то сияние ума — производное душевных качеств. Сила, которая казалась не силой, а тонкостью. Она как будто не нуждалась в пути и почти его заменяла. Это поразительное соединение силы и ясности было изначально. Словно он всегда только из этого и состоял: из силы и ясности.

В этом есть и загадка, и осмысленная наглядность; какой-то урок. Ощущение, что у жизни есть другая, лицевая сторона, и мы имели шанс к ней прикоснуться. Это невозможное «прикосновение» и есть то главное, что оставил Гриша: свой фантастический и не заслуженный нами подарок.

Григорий Дашевский. Избранные статьи. Сост. Елена Нусинова. М., Новое издательство, 2015. 200 с.

Подписывайтесь на наши обновления

Еженедельная рассылка COLTA.RU о самом интересном за 7 дней

Лента наших текущих обновлений в Яндекс.Дзен

RSS-поток новостей COLTA.RU

Сегодня на сайте
Наше нынешнее состояние похоже на «принудительный аутизм»Общество
Наше нынешнее состояние похоже на «принудительный аутизм» 

Сегодня, во Всемирный день распространения информации об аутизме, вы можете помочь фонду «Антон тут рядом». Почему это важно именно сейчас — объясняет Любовь Аркус в маленьком тексте и маленьком фильме

2 апреля 2020517