Дацан-дэнс

В августе московский парк «Музеон» возобновляет ставшие уже традицией показы немого советского киноавангарда под живой аккомпанемент авангарда музыкального — и современного. В этот вторник, 2 августа, программу открывает «Потомок Чингисхана» Всеволода Пудовкина. Максим Семенов объясняет всю неоднозначность выбора именно этой картины, а Евгений Галочкин — конгениальность музыки Павла Еремеева (aka Holypalms) социалистическому ориентализму Пудовкина.

Бескрайние просторы Центральной Азии. Где-то вдали стоит юрта. Рядом лежат разморенные послеполуденным солнцем собаки. Чуть дальше несколько лошадей, медленно склоняя морды к земле, щиплют траву. Еще дальше, в знаменитом Гусиноозерском дацане, невозмутимые ученые ламы надевают страшные маски, чтобы разыграть мистерию Цам. Но все это где-то в глубине.

Зато на поверхности чего только нет: погони, расстрелы, карательные экспедиции, борьба с ополченцами, «пожар и землетрясение в ванной комнате».

Молодой охотник Баир, добыв великолепную лисью шкурку (500 монет серебром, не меньше!), пытается защитить себя от алчных лам и хищных колониалистов. Ранив английского купца (пролита кровь белого человека, население будет примерно наказано!), он попадает в отряд русских ополченцев. Глава ополченцев — «шахтер с далекого Донбасса», обстоятельный мужчина в меховой шапке. Он принимает героя в отряд, но вдруг нападение! Стрельба! Дым! Бегущие по полю стада коров!.. И вот уже британцы ведут Баира на расстрел. При Баире найдена отнятая у коварного ламы ладанка, свидетельствующая о том, что ее владелец — прямой потомок Чингисхана, наследственный владыка Азии. Успеют или нет перевести текст офицеры, пока простые солдаты готовятся привести приговор в исполнение? Вдруг не успеют? Саспенс.

Событий много, но вместе они почему-то не склеиваются. «Потомок Чингисхана» — это самый известный, но не самый удачный фильм Пудовкина. Несмотря на международный успех и любовь синефилов, он уступает и бронебойной «Матери», и «Концу Санкт-Петербурга», хотя уступать им не должен. Привычный историко-революционный материал, отработанные до совершенства приемы, ирония монтажных склеек — все понятно и привычно, однако в «Потомке» авангард почему-то дает сбой.

Оговоримся. Причисленный вместе с Довженко и Эйзенштейном к тройке столпов советского киноавангарда, Пудовкин всегда был самым жанровым режиссером. Даже сто лет спустя «Мать» (чья фабула имеет очень отдаленное сходство с романом Горького) смотрится как увлекательный боевик, а «Конец Санкт-Петербурга» воспринимается как мелодрама едва ли не голливудского масштаба. В то время как Эйзенштейн снимал фильмы о прозрении масс и упивался многообразием живых человеческих лиц, а Довженко вводил в историко-революционную эпопею мифологическое измерение, наполняя монтажные склейки говорящими конями и бессмертными украинскими рабочими, Пудовкин рассказывает очень понятные истории.

© Межрабпом-фильм

Никаких толп на Потемкинской лестнице, никаких столетних стариков с их скифами, ляхами и подземными монахами. И в «Матери», и в «Конце Санкт-Петербурга» мы можем безошибочно вычленить главных героев — обычных людей, которым предстоит пройти сквозь разные испытания и измениться. Все многочисленные авангардные приемы и вкрапления исторических сцен, которые должны отвечать за диалектическое мышление, в действительности служат для перемены вполне конкретного персонажа, что и проявляется во вполне конкретных действиях. Пудовкин безошибочно знает свой материал, понимает, что нужно обрезать, а что монтировать.

Но материал «Потомка» оказывается совсем чужеродным. Вместо привычного мира имперской России с его урядниками и безголовыми сенаторами камера растерянно снимает собак, лошадей, юрты и буддийские церемонии, не находя адекватного языка для их описания. Живая и непривычная жизнь побеждает режиссера, пробивается сквозь энергичные монтажные стыки и отвлекает внимание от главного героя и его приключений.

Танцующие монахи и лежащие собаки вроде бы должны вроде символизировать отсталость патриархальной Азии, но вместо этого они предвещают скорый конец киноавангарда. Бодрый киноязык 20-х со всей скорости налетает на вечность. И от этого столкновения ломается вовсе не вечность.

* * *

Holypalms — сольный проект Павла Еремеева из Usssy. В прошлом Павел играл в группе на барабанах, сейчас же переключился на баритон-гитару. В особенно ритмичных танцевальных композициях она звучит зловеще-грязно, в более задумчивых треках — медитативно, гипнотически, усыпляюще. Иногда слоистые гитары начинают звучать как самый настоящий ситар, иногда — как вина, другой традиционный щипковый инструмент; в музыке Holypalms много индийского, пакистанского, да и вообще аутентичного Востока. Еремеев в одиночку программирует и прописывает всю ритмическую структуру композиций и делает это с дотошной щепетильностью. Именно поэтому Holypalms звучит как пестрый народный ансамбль в несколько солистов. Музыку проекта отличает громкость и ярость: если в конце концерта вы не увидите в зале горячий слэм, то хотя бы танец в самом нарядном понимании этого слова вам точно гарантирован. И наоборот: в самые тихие моменты звук становится по-настоящему психоделическим, размытым, жидким и начинает вводить слушателя в глубоководный транс.

Понравился материал? Помоги сайту!