Арсеньев, Клюшников, Суслова, Куртов, Горяинов о побеге из институций, поиске знания и образовании

1. Знание

Так как для меня по-прежнему существенную роль играют выводы, к которым пришла критика институций, например, в работах П. Бурдьё и Х. Хааке, то моя позиция в отношении (особенно крупных) формаций всегда питалась скепсисом и подозрением. Отталкиваясь от собственного опыта, в рамках которого процесс образования и формирования интересов во многом проходил вне институций и сообществ и направлялся логикой (преимущественно случайных) встреч, я вижу образовательные и культурные площадки местом неизбежных компромиссов. При этом мою настороженность вызывает не только связь деятельности любой институции с финансовыми условиями ее существования, но и угроза формализации как таковой. Мой формат общения с полем науки и культуры был задан, как я ретроспективно это сейчас понимаю, логикой фланера: случайные маршруты и расходящиеся тропы оказывались впоследствии местами, где разворачивались образующие (для) меня события.

Основными источниками знания становились форматы, далекие от официальных и(ли) крупных институций. Например, я никогда не был регулярным читателем «ХЖ» или «НЛО», обращаясь к ним от случая к случаю, но постоянно следил за обновлениями отдельных страниц в «Живом журнале» (во времена его активности) или, например, сайта «Censura. Политика концепта».

Ключевую роль в интеллектуальном становлении сыграли такие ресурсы, как Karagarga и Libgen, которые оказались не только беспрецедентными онлайн-библиотеками, но и площадками, оказывавшими влияние на навигацию по неизвестным именам и названиям.

Хотя описанная ситуация относится, скорее, ко второй половине нулевых, представляется, что актуальное положение вещей содержит похожие угрозы. Более того, вероятно, они стали лишь более очевидны. В условиях увеличения числа образовательных и культурных институций, их капитализации, их все большей ориентации на онлайн-площадки и активное взаимодействие с аудиторией ситуаций случайных встреч, незапрограммированных маршрутов, свободных от принуждения к результатам и показателям практик письма становится еще меньше.

2. Ускользание

Не история, а, скорее, хронология моих институциональных (не)миграций довольно короткая: с 2005 по 2019 год основным местом работы были самарские вузы (с одним из которых я был связан с 1999 года — сначала как студент и аспирант, а потом как преподаватель), а последний год это местный музей. В этом маршруте не было бегства или разрывов, а было параллельное сосуществование двух форматов — официального статуса внутри образовательных (а теперь и культурных) институций и деятельности, которая в малой степени или почти никак не была связана с таким статусом.

Такой раскол начал оформляться еще в аспирантские годы (2005–2008), когда мой интерес стал смещаться от юридической науки (диссертация была посвящена истории политико-правовой мысли Нового времени) в сторону сразу нескольких направлений: истории и теории кино, модернистской литературы и современной философии. Поначалу, не имея возможности сочетать эти направления (лишь в середине 2010-х у меня появилась возможность работать со студенческой аудиторией философов и филологов, что интенсифицировало научную деятельность), приходилось вести «двойную жизнь». Поэтому из предложенных в вопросе стратегий сдвигов, наверное, моему случаю больше всего подходит «ускользание»: сохраняя определенную академическую позицию, я перенаправлял существенную часть своей активности в те форматы, институциональный статус которых определялся только символическим капиталом. Так, с 2010 года я оказался связан с онлайн-журналом о кино Cineticle, а с 2015 года — с альманахом «[Транслит]».

Примечательно, что сотрудничество в обоих случаях началось с виртуального, а не личного общения с создателями/инициаторами этих проектов (через «Живой журнал» и Фейсбук соответственно), что полностью соответствовало моим представлениям об антиинституции: сотрудничество и сообщество были спровоцированы текстами, через которые мы знакомились друг с другом. Такое общение было практически лишено личных факторов (в эпоху «Живого журнала» мы не всегда знали имена своих собеседников), позволяя сосредоточиться на письме, его определенном формате и тематической направленности.

Виртуальная дистанция в моем случае была связана с условиями научно-культурной жизни в провинции, в которых я находил для себя позитивный эффект: так как я испытываю дискомфорт от быстрых коммуникаций и насыщенной событийности, то сотрудничество на дистанции — как пространственной, так и временной — меня полностью устраивает. Все прочие коллаборации рождались во многом из антиинституционального порыва: выступая как лектор или автор статей, я стремился сохранить статус «гостя» в рамках той или иной институции. Пожалуй, такой компромисс — быть внутри и снаружи одновременно — мне видится наиболее подходящей для меня формой работы в этом пространстве.

Понравился материал? Помоги сайту!