17 февраля 2017Театр
96060

«Интересно понять, где у театра смерть»

Режиссер «Неявных воздействий» и «Молчания на заданную тему» Всеволод Лисовский — в интервью COLTA.RU

текст: Дмитрий Ренанский
Detailed_picture© Алиса Бекетова / «Афиша»

На этой неделе исполнилось 15 лет «Театру.doc». Центральной фигурой «театра, в котором не играют» в последние годы стал продюсер и режиссер Всеволод Лисовский — автор громких спектаклей «Неявные воздействия», «Молчание на заданную тему», «Молчание классиков». Дебютировавший на театральной сцене проектом «89—93 (Сквоты)», Лисовский за прошедшие с тех пор шесть лет превратился в одного из главных героев независимой российской сцены. C комиссаром новой площадки «Театра.doc» — открытого в конце прошлого года «Трансформатора» — беседует Дмитрий Ренанский.

— Когда в 2011-м Дмитрий Волкострелов выпустил в «Театре.doc» легендарного уже «Солдата», Михаил Угаров тут же окрестил его самым радикальным спектаклем русского театра. С тех пор это переходящее знамя вручалось самым разным проектам, но в последние годы вы практически не выпускаете его из рук: трудно было представить себе театральное высказывание, более радикальное, чем, скажем, «Молчание на заданную тему» — но следом за ним появились «Неявные воздействия», и планка снова сдвинулась… Как так случилось, что вы — человек, в сущности, нетеатральный — вообще решили заняться режиссурой?

— Я и сам часто задаю себе этот вопрос. В театр я попал совершенно случайно и уж тем более не предполагал, что мне суждено будет в нем задержаться. Сделав свой первый спектакль («89—93 (Сквоты)». — Ред.), я думал на этом остановиться — мои планы были связаны скорее с кино. Но тут сыграло свою роль чисто практическое обстоятельство: в кино все движется очень тяжело, с театром чисто технологически куда проще иметь дело. Это первое. Второе — в драме я столкнулся с тем, что сегодня отсутствует в любом другом роде артистической деятельности: театр сохранил зрителя. Даже если в зале сидят два человека — все равно возникает непосредственная реакция, непосредственный контакт. А это то, чего лишено сегодня изобразительное искусство или, скажем, кино — существующие, на мой взгляд, лишь внутри профессиональной тусовки.

— А в театре разве не та же самая ситуация? В Петербурге публика отсутствует как класс — есть случайный набор зрителей, в московских театрах ты встречаешь примерно одни и те же лица…

— Тут есть определенная тонкость. Фокус театра в том и заключается, что, кто бы ни пришел на спектакль — актер, критик, режиссер, монтировщик, — он на время действия выключается и становится просто зрителем, перестает играть привычную социальную роль. В совриске такое в принципе невозможно. Наверное, и в театре какие-то совсем уж прожженные профессионалы остаются «при исполнении» во время просмотра спектакля — но вот девушки-театроведки у меня на «Молчании» плакали. Уж они-то должны были, по идее, смотреть отстраненно, но произошло подключение — и они просто не могли с собой совладать.

— Вы были членом основанного Авдеем Тер-Оганьяном товарищества «Искусство или смерть», жили в легендарном ростовском сквоте «Дом актера». В какой степени среда современного искусства сформировала вас?

— Это был мой круг общения. Вся проблематика того, чем я занимался впоследствии, конечно, оттуда.

Театр всегда интересовал меня не как институция, а как ситуация.

— В девяностые вы переехали в Москву и долгое время занимались телевидением и рекламой. Это был бизнес или все-таки художественный элемент в вашей тогдашней деятельности присутствовал?

— В этом была определенная половинчатость. На дворе стояли девяностые, я — молодой человек, с жизнью что-то нужно было делать. Телевидение девяностых — это большой драйв. С одной стороны, я к тому времени приобрел комплекс, свойственный многим, — мол, полноценная творческая деятельность не для меня. Вместе с тем из всей проблематики совриска меня больше всего задел категорический императив Бойса: каждый человек — художник, и артикуляция себя как артиста казалась мне уходом от этого магистрального направления.

Мне от жизни нужно не так много: я что-то придумал — и хочу это воплотить. В девяностые сфера применения моих идей располагалась на телевидении, в рекламе. Это ведь наркотик — когда к твоему сознанию подключен такой большой инструментарий. Тебе пришла в голову идея — и вот уже забегали, засуетились люди…

— Как и почему в вашей жизни возник театр?

— В определенный момент стало понятно, что на телевидении ловить нечего, и я принял осмысленное решение двигаться в сторону кино. На дворе стояли страшные времена: семидесятых я не помню, но самой чудовищной эпохой, которую мне довелось застать, были нулевые. Вязкое, бытоцентричное время — а я, хоть и разменял пятый десяток, бытовой инфраструктурой не обзавелся и чувствовал себя страшно некомфортно. Я, видимо, не маргинал. Я могу вести себя как маргинал, могу выглядеть как маргинал, но мне нужен был либо быт, либо индекс социальной значимости, а телевидение его дать не могло — это ведь совершенно анонимная история.

Мы с моим другом Иваном Лебедевым, режиссером монтажа, много тогда говорили о девяностых и о том, как нам их не хватает, — старперские такие разговоры: неприятие настоящего, которое нас не устраивало, и поиск точки опоры в прошлом. Потом Ваня встретился с Леной Греминой — и она предложила нам что-то сделать в «Театре.doc». Так родился проект «Сквоты», который мы благополучно закрыли после шести показов — сказалась некоторая ложность изначального посыла: нельзя было сводить свои счеты со временем художественными средствами. Хороший был спектакль, но лживый. И только я подумал, что с театром нужно завязывать, как придумал «Акын-оперу». С тех пор пошло-поехало.

— Какое место театр занимал в вашей жизни до того, как вы начали сотрудничать с «Театром.doc»?

— Были детские воспоминания о походах на Таганку и в «Ленком» — вот, пожалуй, и все. Театр всегда интересовал меня не как институция, а как ситуация, мне никогда не был по-настоящему интересен театральный контекст.

— Вы вообще теоретизируете по поводу того, что делаете?

— Я — человек без высшего образования и не бог весть какой теоретик: теоретическая база у меня на уровне дацзыбао, определенный набор которых существует в моем сознании. Я могу чего-то не знать, чего-то не учитывать, но мне помогает энергия варвара. Знающий человек, нагруженный надстройками, — химик, а я — алхимик. Театр в моем варварском представлении устроен очень просто: есть актор и есть зритель. Работаю с моделью, пытаюсь понять, как с ней можно взаимодействовать, что из этого уравнения можно убрать…

— Отсутствие практического опыта и театрального образования когда-нибудь вам мешало?

— Меня всегда как раз поражало: я никогда в жизни с актерами не работал, но оказалось, что это не так уж и сложно. Хотя про режиссерские методики я ничего не знаю и предпочитаю иметь дело не с актером-машиной, а с человеком — с Васей или с Людой. Я работаю с персонажностью человека: она может вступать в конфликт с персонажностью персонажа, но в любом случае основной строительный материал — человеческое, не актерское.

— Изменились ли со временем ваши представления о театре?

— Не слишком сильно. Например, я по-прежнему предпочитаю не смотреть спектакли в ситуации, когда я не слишком уверен, что то, что я увижу, мне понравится. Присутствие живых актеров в одном пространстве со зрителем сильно повышает его ответственность: актер питается фидбеком, и, когда мне не нравится спектакль или игра конкретного актера, я испытываю не раздражение, а стыд. Если мне что-то не нравится, это свидетельство того, что я что-то не понял или у меня какие-то проблемы — и я эти проблемы проецирую на актеров и влияю таким образом на целое, а это неправильно.

— И «Молчание на заданную тему», и «Неявные воздействия» существуют где-то на грани между театром и тем, что принято называть современным искусством. Свойственно ли вам определять границы собственной деятельности?

— Эта оппозиция кажется мне ложной. Я часто (и, кстати, совершенно безоценочно) говорил, что театр и совриск — это живая и мертвая вода. В сказках, если помните, для того чтобы оживить кого-то, нужно сначала плеснуть мертвой воды, а потом живой. Эта формула очень точно отражает сегодняшние взаимоотношения между театром и совриском.

— Три года назад «Акын-опера» получила «Золотую маску», ваши премьеры рецензируются в федеральной прессе, вы чуть не стали «человеком года» по версии Ассоциации театральных критиков. Как вы, последовательно выстраивая имидж маргинала от театра, сами относитесь к этому признанию?

— Мне как художнику откровенно *** (совершенно все равно. — Ред.). С другой стороны, я — руководитель творческой группы и несу некоторую ответственность за людей, которых вовлекаю в решение своих экзистенциальных проблем, — я должен с ними хоть чем-то расплачиваться.

— Как показывает практика, нет такого панка или маргинала, который рано или поздно не начинал бы мечтать об институционализации. Вы для себя рассматриваете подобный вариант развития жизненного сценария?

— Я совершенно не способен мыслить себя связанным долгосрочными обязательствами с какими-то стабильными структурами. Я готов сотрудничать с кем угодно — но только на проектных условиях: единственная институция, c которой я нормально коммуницирую на постоянной основе, — это я сам. Пускай эта институция кривая, косая, безденежная — но она работает. Ситуация заказа может возникать только в том случае, если речь идет о реализации проекта, который интересен лично мне. Так сейчас происходит с казанским «Углом» — я как-то сказал, что хочу поставить спектакль по математической формуле, и Инна (Яркова — куратор театральной лаборатории «Угол», соучредитель фонда «Живой город». — Ред.) поймала меня на слове.

— Над каким спектаклем вы сейчас работаете?

— Мы продолжаем заниматься реализацией проекта «Лаборатория смерти». Интересно понять, где у театра смерть.

— Как бы вы сами определили то место, которое занимаете в отечественном театральном пейзаже?

— В какой-то момент я понял, что важнейшим персонажем для построения любой мифологии является варвар-пришелец, который пришел, что-то увидел и все переврал. В русском театре есть свои герои, трикстеры, злодеи, а роль этого прохожего варвара играю я.

Комментарии
Сегодня на сайте
Мужской жестКино
Мужской жест 

«Бык», дебют Бориса Акопова, получил главный приз «Кинотавра». За что?

19 июня 201939330
Рижское метроColta Specials
Рижское метро 

Эва Саукане реконструирует советскую утопию — метрополитен в Риге, которого не было

19 июня 201929990
Что слушать в июнеСовременная музыка
Что слушать в июне 

Детский рэп Антохи МС, кинетическая энергия Дмитрия Монатика, коллизия Муси Тотибадзе и еще восемь российских и украинских альбомов, которые стоит послушать

19 июня 201939040