O rus!

В наступившем году будут активно и очень по-разному вспоминать год 1917-й. В Берлине столетие революции начали отмечать фестивалем «Утопические реальности — 100 лет современности с Александрой Коллонтай», проходившим с 12 по 22 января в театре Hebbel am Ufer (HAU). Все эти десять дней в HAU показывали спектакль Eternal Russia, сочиненный дебютировавшей в режиссуре Мариной Давыдовой, художником Верой Мартынов и композитором Владимиром Ранневым.

Александра Коллонтай появляется только в одной из сцен этой увлекательной «бродилки» по нескольким этажам HAU-3, третьей площадки театра. В спектакле нет «живых» актеров, здесь много видео и аудио, предметов и изображений, зрители перемещаются из одного помещения в другое. Каждое из этих пространств создает образ того или иного этапа российской истории: четыре варианта «вечной России» и три утопии. «Вечная Россия» — это империя до 1917 года, ранний СССР, сталинская империя и современность; утопии — история революционного движения, авангард и сексуальная революция. Eternal Russia был бы эффектным произведением contemporary art, набором сложно устроенных инсталляций, но здесь есть сюжет со всеми его составляющими — и есть герой.

И этот герой — растерянный российский интеллектуал. Тот самый человек, про которого еще недавно можно было сказать «представитель российской либеральной интеллигенции». Но в Eternal Russia, этом квесте по истории идей, либерализму нет места. Он просто не упоминается. Марина Давыдова говорит зрителю: российская история учит нас тому, что только левая идея может быть альтернативой тоталитаризму.

Но, конечно, Eternal Russia переизобретает левую идею для современного образованного россиянина. Новый символ веры — и, возможно, энергия сопротивления — основан, как и полагается, на трех источниках, «утопиях». Это социальная и политическая революция по версии социалистов-революционеров, эстетическое обновление по версии русских авангардистов и революция морали по версии Александры Коллонтай. Этот спектакль — предельно четко артикулированное политическое высказывание, политическое в самом чистом и основном значении: не про результаты выборов, а про выбор идеологического оружия.

Повод для разочарования Eternal Russia — не столько повторяющиеся циклы поражений в борьбе с непобедимым Левиафаном, принимающим разные обличья. Его разочарование — не столько историческое, сколько современное. Левиафан не дает возможности успокоиться. Мы обречены на борьбу. Этот спектакль — закономерный результат поражения протестов 2011—2012 годов и наступления новой реакции. Eternal Russia говорит о том, что единственно возможный разговор о 100-летии русской революции — да и истории вообще — это не упоение деталями ушедшей эпохи, а последовательная политизация обращения к прошлому.

Этот спектакль — предельно четко артикулированное политическое высказывание, политическое в самом чистом и основном значении: не про результаты выборов, а про выбор идеологического оружия.

У российской истории в Eternal Russia стройная концепция, но дело не том, насколько эта историческая логика достоверна. Куда важнее, что именно она демонстрирует природу идеологического выбора. И этот выбор обращен не только к современному российскому обществу. Спектакль, сделанный в Берлине авторами из Москвы и Петербурга, — еще и разговор российского левого интеллектуала с европейским: они оба противостоят разным формам несвободы и обскурантизма, но политическая программа россиянина основана не только на общих ценностях, но и на травмирующем историческом опыте. Делая левый выбор, современный российский интеллектуал слишком хорошо помнит про репрессии. Февральская революция сделала Россию самой свободной страной мира. Ленин — вождь охлоса, превративший «революцию интеллигентов в революцию бесов». Сталин — фашист, который «не собирался быть строителем нового мира, он собирался стать властителем старого мира. И он им стал. Он воскресил этот старый мир, чуть подправив его азиатской мегаломанией».

В результате идеалом и образцом политического поведения становится неназванный герой Сергея Чонишвили из первой «утопической» сцены. Это народник, эволюционировавший в эсера, человек, гордый тем, что его партия боролась за гражданские свободы и одновременно была массовой. И это важный упрек современной российской политической действительности — герой Чонишвили говорит: «В октябре 1905 года во всеобщей забастовке по всей стране приняли участие два миллиона человек. Сколько там выходило на улицы Москвы во время протестов 2012 года — вроде бы сто тысяч?»

Конечно, сегодня сказать «левое» значит призвать к самым разнообразным идеям и явлениям. Для героя Eternal Russia выбор левой идеи в первую очередь не столько собственно политический, сколько эстетический. Лучшее, что было в русском искусстве, — авангард 20-х, политически и физически уничтоженный во времена сталинского ампира.

В каждой из сцен зрителям предлагают покинуть пространство, в котором они находятся: из каждой версии «вечной России» путь лежит в утопию, из каждой утопии — в «вечную Россию». В финале спектакля зрители могут уйти только через дверь, над которой адским пламенем горят слова Emergency exit. За дверью — совсем другая жизнь. Театральный зал. Фойе постоянно экспериментирующего театра Hebbel am Ufer. Один из самых живых и разнообразных берлинских районов Кройцберг.

Этот финал не выглядит назидательным, но он не оставляет двусмысленностей. Если не уйти в пространство искусства, критической мысли, личной свободы и политических свобод, то альтернативой останется образ «вечной России» из последней сцены спектакля. В ней иконы русских классиков соседствуют с иконами православных святых, на столе с дорогим фарфором стоят пластиковые бутылочки воды «Святой источник» и на прикрытую прозрачными трусами гипсовую задницу псевдоклассицистской скульптуры аккуратно прикрепляют георгиевскую ленточку.

Понравился материал? Помоги сайту!