Любая внимательная хроника масштабных движений людских масс содержит картины не только самоотверженного героизма, но и такой же самоотверженной человеческой глупости и наивности. Фильм Бубенец, охватывающий примерно полгода — от Майдана до войны на Юго-Востоке Украины с заездом в мятежные Крым и Донецк, — предоставляет массу материала такого рода. Но главным героем тут все же является не толпа (разная по интенциям, но одинаково слепая что в зимнем Киеве, что в летнем Донецке), а вынесенный в заглавие герой, трикстер Руслан. Этот очаровательный проходимец отличается от фона разве что наличием иронии и тяги к приключениям, а вовсе не европейскому комфорту или утроенной российской пенсии. В остальном он — все тот же идеальный герой разбежкинской школы: глубоко погруженный в постсоветский рой человек, неловко и с едва заметным отчаянием конструирующий свою немудреную субъективность из шлакоблоков коллективного бессознательного. Камера Бубенец, как кушетка аналитика, открывает невидимый краник в голове Чечена — и оттуда мощным потоком льются присказки и поговорки, предрассудки, мемуары и парадоксальные утверждения, «слава России» и «героям слава», посредством которых герой предъявляет себя миру. Довольно быстро становится ясно, что все это — наспех слепленная легенда, байки для запудривания мозгов девочки с камерой (примерно таким взглядом смотрит в объектив герой). В какой-то момент (точнее — во время поездки в заполненный «зелеными человечками» Крым) Руслан переключается с прибауток на довольно трезвый политический анализ ситуации — и тут Бубенец теряет своего героя. Оставшаяся часть фильма посвящена документальному подтверждению прогнозов о пророссийском восстании на Юго-Востоке, хронике, богатой на удачные, красноречивые картины самонадеянного варварства. Но вдруг Чечен находится. Уже не в лыжном комбинезоне, а в камуфляже, украшенный нашивками батальона «Айдар», он ведет буколическую семейную жизнь в украинском селе, демонстрируя камере скромную коллекцию огнестрельного оружия и новую версию правды о себе — куда более исповедальную, но, кажется, ничуть не менее завиральную.
