На примере моногорода

Colta продолжает проект «Россия: привычный вывих» двумя текстами о том, как именно люди в России делают войну частью своей повседневности. Это интервью с Олегом Журавлевым, одним из основателей и участников Лаборатории публичной социологии (признана Минюстом иноагентом. — Ред.), и текст социолога Александра Вилейкиса.

Журавлев описывает адаптацию к войне как вариативное единство. Оно складывается под воздействием разных факторов: от материального положения человека до той скорости и остроты, с которой война врывается в его жизнь.

Александр Вилейкис работал в более однородных и вязких социальных средах: последние несколько лет он много ездил по малым индустриальным городам. Там он заметил, что война стала частью старого, хорошо обжитого нарратива: вечного, неизменного, перманентного социального кризиса.

Текст Вилейкиса основан на глубинных интервью, взятых автором на протяжении двух последних лет.

После 2022 года вопрос «нормализации» стал этическим. Но до публичных споров редко доходят голоса жителей малых индустриальных городов. События, ставшие эпохальными для многих из нас, здесь легли поверх другого, давно существующего фона: постепенно исчезающих возможностей, отъезда детей, хрупкости единственного крупного работодателя и тревожного вопроса, сколько еще проживет сам город.

С 1 июня 2026 года в официальном перечне Правительства России находится 264 монопрофильных муниципальных образования. По сведениям на 2021 год, в моногородах живет 25,7 миллиона человек. Это примерно пятая часть населения России.

От светлого прошлого к темному будущему

Моногорода — не уникальное советское изобретение: company towns, шахтерские поселения и заводские города существовали во многих странах. Но на постсоветском пространстве они стали особенно масштабным наследием плановой экономики. Там, где нужно было построить завод, комбинат или шахту, вокруг предприятия создавался полноценный город. Производство давало не только работу. Через него распределялись жилье, медицина, образование, досуг и значительная часть социального порядка. Пространство города, общественная жизнь и местная культура буквально вращались вокруг проходной, заводской трубы и графика смен.

Переход от плана к рынку для многих моногородов стал социальной катастрофой. Остановка или резкий спад работы градообразующих предприятий запускали эффект домино. Вслед за производством слабели социальные учреждения, торговля, транспорт и коммунальная инфраструктура. Оставшиеся жители скучивались в нескольких функционирующих районах, заводили огороды там, где раньше никто не предполагал вести подсобное хозяйство, разбирали пустующие помещения на пригодные материалы и учились жить среди пространства, рассчитанного на гораздо большее количество людей.

«В нашем доме к концу девяностых осталось несколько семей. Остальные уехали кто куда. Мы тоже собирались, но каждый раз что-нибудь мешало: то денег нет, то мать заболела, то вроде работа появилась. Потом уже стало поздно собираться. Так и остались».

Люди, пережившие это время, вспоминают его как ground zero — точку, с которой началась новая история города и от которой хочется максимально дистанцироваться. Николай Веревочкин в «Зубе мамонта» описал это состояние почти документально: «Ни в одном из черных проемов окон не колыхнулась занавеска»¹.

Обычный день в городе N

Сегодня жизнь в малых городах в целом выровнялась.

Утром люди идут на завод, в школу, администрацию, больницу и в несколько крупных магазинов. Пожилые занимают очередь в поликлинике. Автобусы ходят по расписанию, которое не всегда совпадает с действительностью. Вечером в местных сообществах обсуждают плохую дорогу, пропавшую собаку, отопление, цены.

На центральной площади обновили клумбу. В соседнем районе несколько лет не могут закончить ремонт. Часть окон в старых домах по-прежнему темна, зато возле бывшего Дома быта появился еще один маркетплейс.

Остатки советского города постепенно обрастают новой инфраструктурой, которая ничего не производит, но позволяет заказать практически любой предмет, произведенный за тысячи километров отсюда.

В город можно доставить новый телефон, пластиковую пальму и набор для домашнего изготовления сыра. Нельзя доставить врача, университет, устойчивый рынок труда и уверенность в том, что предприятие будет работать через десять лет. Доступ к вещам здесь расширяется на фоне постепенного сокращения доступа к будущему.

Значительная часть устойчивых доходов связана с бюджетным и квазибюджетным сектором: школами, больницами, администрацией, коммунальными организациями и структурами крупных компаний. Это не обязательно означает немедленную бедность. Скорее — зависимость от небольшого числа источников, каждый из которых невозможно быстро заменить.

В результате города продолжают существовать в промежуточном состоянии. Они не закрываются, жизнь поддерживается, но общий вектор остается неясным. Поэтому малые города теряют молодежь: отъезд планируется задолго до окончания школы и обычно поддерживается семьей.

«Дети уехали, и правильно сделали. Я им сама говорила: только сюда не возвращайтесь. Но что им здесь делать? Работать там же, где я, и всю жизнь ждать, что предприятие опять начнет сокращать людей?»

Родители могут переживать из-за пустеющего города и одновременно делать все возможное, чтобы их собственные дети в нем не остались. В этом есть странное и болезненное противоречие. Город сохраняется усилиями людей, которые искренне не хотят такой же жизни для собственных детей.

Плохие новости как фон

В большом городе плохая новость нарушает привычный порядок, становится предметом разговора, требует реакции. В малом индустриальном городе она чаще пополняет уже существующий список неприятностей. Здесь люди давно привыкли к тому, что нужного врача придется ждать или искать в областном центре, связь работает нестабильно, а решение простой проблемы требует большого количества времени.

В последние годы к этому привычному набору добавились военные события: на улицах появились объявления о службе по контракту, у школьников — новые официальные мероприятия, в отдельных регионах — оповещения об угрозах и временные ограничения связи, у семей — истории о близких, которые уехали воевать: кто-то вернулся, но кто-то нет. Эти вещи не проходят незамеченными, но довольно быстро перестают восприниматься как нечто чрезвычайное. Они становятся еще одним слоем уже существующей неопределенности.

«Утром на смену, после смены в магазин, потом к матери. В телефоне опять что-то плохое. Посмотришь, закроешь. Завтра все равно вставать. От того, что я всю ночь буду читать, утром автобус раньше не придет».

«Интернет опять отключали. Ну и что теперь? Вечером появился. Автобус тоже иногда не приходит. Если из-за каждого такого случая нервничать, сил ни на что другое не останется».

Эта фраза не означает, что респонденту все равно. Наоборот, ему далеко не все равно. Просто человек видит происходящее, понимает его и даже может довольно точно описать, но сознательно не позволяет событию занять слишком много места внутри собственной жизни. Люди существуют в состоянии сохранения энергии и стараются избегать любого лишнего усилия, результат которого невозможно предсказать. Это рациональная адаптация к среде, где ошибка стоит дорого, а успех не гарантирован. Поэтому внешние события не исчезают, но перемещаются из центра жизни на ее периферию.

«Сначала, конечно, читали все сообщения, звонили друг другу. Потом привыкаешь. Если есть официальное предупреждение — делаешь, что говорят. Если нет — идешь по своим делам. Нельзя же каждый день жить так, будто сегодня последний».

Каждая отдельная история может быть трагической. Но вместе они складываются в климат. Постоянный дождь тоже неприятен, но человек не может каждое утро воспринимать его как новое чрезвычайное происшествие. Он надевает резиновые сапоги, берет зонт и идет на работу.

Антрополог Хенрик Виг предложил рассматривать некоторые кризисы не как временный разрыв нормального порядка, а как сам контекст жизни — пространство действий и смыслов, внутри которого люди вынуждены строить маршруты. Для социально уязвимых групп кризис может быть не эпизодом, а постоянным состоянием².

Вина Дас описывает близкий процесс как «нисхождение» насилия в обыденное. Чрезвычайное не остается где-то снаружи и не исчезает после окончания события. Оно входит в домашние разговоры, заботу о близких, работу и обычные маршруты. Повседневность не отменяет страшного, а поглощает его и продолжает существовать вместе с ним³.

«Мы такое уже проходили. Тогда вообще непонятно было, что завтра есть будем и будет ли здесь через год хоть какая-то работа. Сейчас тоже бывает плохо, но магазин открыт, зарплату платят, свет есть. Значит, живем».

За фразой «значит, живем» обычно скрывается не оптимизм. Это минимальная оценка работоспособности окружающего мира. Пока функционируют несколько основных систем — предприятие, магазин, школа, котельная, поликлиника, — город считается живым. Не хорошим, не развивающимся, не перспективным. Просто живым.

Почему они не уезжают

Отъезд — это длинный и дорогой проект. Нужны деньги, здоровье, свободное время, жилье в другом месте, знакомые, профессия, которая будет там востребована, и хотя бы минимальная уверенность, что после переезда положение не станет еще хуже.

Нужна и способность представить себя в другом городе. Для человека, прожившего всю жизнь в одном месте, это трудно. Здесь он знает, у кого можно занять денег, кто подбросит до больницы, кому позвонить, если прорвало трубу, где дешевле купить продукты и какой начальник может закрыть глаза на опоздание. В другом городе все эти незаметные связи исчезают. С формальной точки зрения человек получает больше возможностей, но одновременно теряет инфраструктуру повседневного выживания.

Современная теория миграции поэтому разделяет желание уехать и реальную способность это сделать. Одного недовольства местом недостаточно: человеку нужны материальные, социальные и институциональные возможности. Иногда ухудшение положения даже снижает мобильность — стремление к отъезду сохраняется, но ресурсов для него становится все меньше⁴.

Конечно, не все оставшиеся в моногородах — это люди, которые не смогли уехать. Кто-то действительно любит свой город, ценит близость природы, знакомую среду, родственников и относительно медленный ритм жизни. Этнография Джереми Морриса показывает, как жители российского индустриального города создают «обитаемую» жизнь в условиях неопределенности: формальная работа может становиться ненадежной, но остаются сети знакомых, взаимная помощь, домашняя экономика и привычные способы делать пространство пригодным для жизни⁵.

Любовь к месту и невозможность его покинуть редко существуют отдельно друг от друга. Обычно они переплетены. Человек любит город еще и потому, что должен в нем жить. Он находит в нем хорошее, обустраивает квартиру, выращивает цветы во дворе, чинит гараж, привыкает к соседям. Это не самообман, а нормальная работа по превращению доступного пространства в дом в терминах Анри Лефевра.

Город без будущего, но с завтра

В интервью с жителями таких городов очень трудно говорить о будущем. На вопрос о следующей неделе отвечают подробно: нужно получить зарплату, пройти обследование, купить уголь, дождаться детей. На вопрос, что произойдет с городом через несколько лет, обычно отвечают коротко: «Не знаю», «Посмотрим», «Пока завод работает». Вежливое предложение представить город через одно или два десятилетия воспринимается болезненно.

Будущее и завтра — не одно и то же. Завтра конкретно. Будущее требует воображения, а главное — веры в существование устойчивой связи между собственными действиями и результатом.

В городе N такая связь кажется ненадежной. Поэтому местные жители дробят будущее на короткие отрезки, внутри которых еще можно что-то контролировать.

«Такие города вообще не схлопываются сразу. Сначала один дом расселят, потом автобус реже пустят, потом специалист уедет. Каждый раз вроде ничего страшного. Каждый раз понемногу. А через десять лет смотришь — города стало в два раза меньше».

Это, вероятно, самое точное описание затухания. Город становится меньше — сначала демографически, затем социально.

При этом уменьшение даже создает определенный уют. Все знают продавцов, врачей, учителей, водителей и сотрудников администрации. Потеря анонимности компенсируется понятностью мира. Город становится тесным, но предсказуемым. В нем сложно начать новую жизнь, зато сравнительно легко продолжать старую. Такой город может очень долго жить без будущего. Ему достаточно, чтобы наступало завтра.

Самое страшное — надежда

Возможно, самое страшное, что может случиться с людьми, привыкшими жить в режиме сохранения сил, — это не очередная плохая новость. Плохая новость знакома. Для нее уже существует готовое место в картине мира. Ее можно обсудить на кухне, выругаться, тяжело вздохнуть и вернуться к делам.

Надежда устроена иначе. Она требует выйти из режима выживания и снова начать строить планы. Поверить, что собственное усилие может иметь значение, вложиться в будущее.

«Вы сначала сделайте, потом рассказывайте. Нам уже столько раз говорили, что все наладится. Когда ничего не обещают, спокойнее. А когда обещают, начинаешь ждать».

Самые болезненные интервью начинаются в тот момент, когда человек все-таки позволяет себе представить, что город мог бы быть другим. В нем могла бы полноценно работать больница, детям не обязательно было бы уезжать, предприятие не являлось бы единственным источником устойчивости, а слово «развитие» означало бы не новый бордюр и очередной праздник на центральной площади.

В этот момент привычное спокойствие исчезает. Появляется не столько злость, сколько горе по несостоявшейся жизни. Человек внезапно видит расстояние между тем, как он жил, и тем, как мог бы жить. Пока существование занято повседневными задачами, это расстояние почти незаметно. Надежда делает его видимым.

Нормализацию нельзя считать простым безразличием, моральной черствостью или неспособностью понимать происходящее. Это огромная, почти незаметная работа по сохранению повседневности. В этой способности есть сила, но ее не стоит романтизировать. Хорошо приспособленный к плохой среде человек не перестает жить в плохой среде.

Возможно, в этом и заключается одна из основных особенностей региональной России. Не всей — она слишком разная, — но значительной ее части. Здесь социальная катастрофа редко выглядит как катастрофа. Она растягивается на годы, становится привычкой, обрастает маршрутами, семейными историями, шутками и бытовыми решениями. Люди не ждут немедленного спасения и не верят в окончательную гибель. Они продолжают жить внутри медленного сокращения возможностей.

Военные события встроились в эту картину, потому что попали в общество, уже имевшее огромный опыт нормализации кризиса. Они добавили новые тревоги и семейные истории, но не изменили сам способ существования: экономить силы, заниматься тем, что находится рядом, и не слишком внимательно смотреть туда, где от тебя ничего не зависит.

Плохая новость займет свое место между прогнозом погоды и расписанием приема врача. Настоящим потрясением станет не она, а внезапное сообщение о том, что все может быть иначе.

Александр Вилейкис — философ, социолог, профессор университета AlmaU

+++ Примечание о методе. Все фрагменты интервью в тексте собраны из повторяющихся мотивов нескольких бесед. Возраст, профессии, семейные обстоятельства, география и отдельные бытовые детали изменены, чтобы исключить идентификацию участников исследования (такой прием используется в этнографическом письме для сохранения приватности информантов). Наблюдения, относящиеся к исследованным городам — полевые материалы автора; они не распространяются автоматически на все малые города России.

---

¹ Веревочкин Н. Зуб мамонта. Летопись мертвого города // Дружба народов. 2010. № 7. https://magazines.gorky.media/druzhba/2010/7/zub-mamonta.html ↩

² Vigh H. Crisis and Chronicity: Anthropological Perspectives on Continuous Conflict and Decline // Ethnos. 2008. Vol. 73. No. 1. P. 5–24. ↩

³ Das V. Life and Words: Violence and the Descent into the Ordinary. Berkeley: University of California Press (признан Минюстом нежелательным в России. — Ред.), 2007. ↩

⁴ de Haas H. A Theory of Migration: The Aspirations–Capabilities Framework // Comparative Migration Studies. 2021. Vol. 9. Article 8. DOI: 10.1186/s40878-020-00210-4. ↩

⁵ Morris J. Everyday Post-Socialism: Working-Class Communities in the Russian Margins. Palgrave Macmillan, 2016. Автор описывает habitability — создание пригодной для жизни повседневности через труд, социальные связи и неформальную взаимопомощь. ↩

---

Читайте также по теме: Олег Журавлев: «Люди в России ведут себя рационально»

Понравился материал? Помоги сайту!