Окрестности обезьяны

Будет почти трюизмом сказать, что Владислав Ходасевич — чуть ли не самый неизученный из великих русских поэтов XX века. В самом деле: нет ни сборников статей, ни конференций, посвященных его творчеству, да и монографии, посвященные Ходасевичу, на русском языке можно пересчитать буквально по пальцам одной руки. Ситуация противоестественная: ведь стихи Ходасевича издаются и переиздаются, его актуальность и влияние на литературный процесс несомненны, да и с доступностью материалов к его творческой биографии, казалось бы, все в порядке (огромный фонд в РГАЛИ — иди и читай). Тем ценнее каждая новая научная книга о Ходасевиче. Для автора нововышедшей монографии Всеволода Зельченко, известного петербургского поэта, филолога-античника и педагога, поэзия Ходасевича — скорее, предмет приватных штудий. А между тем едва ли кто изучил предмет так же глубоко, как он.

Впрочем, можно сказать, что профессиональный опыт Зельченко оказался в новой книге в известной мере востребован. Когда мы говорим о Ходасевиче — историке литературы и о повлиявшем на него М.О. Гершензоне, в первую очередь, приходит в голову метод «медленного чтения». Но Гершензона привел к этому его культурный опыт: с одной стороны, первоначальное (в хедере) знакомство с традицией талмудических штудий, с другой — занятия классической филологией. Последний опыт есть и у автора рецензируемой книги, и в куда большей степени. Легко проявлять размашистость, когда пишешь о Толстом, Бальзаке или Гете, труднее — если речь идет о поэтессе Эринне (героине диссертации Зельченко), от которой сохранилось всего 50 строк. Значимость каждой строки, соответственно, повышается. Собственно, про «уик-энды медленного чтения в санкт-петербургской классической гимназии», ставшие в числе прочего толчком к работе над книгой, упоминает и сам Зельченко.

С другой стороны, медленное чтение по Ходасевичу и Гершензону означало сосредоточенность на раскрытии «тайных смыслов» текста, на поисках биографических источников, словесных и образных «повторов» внутри творческого корпуса данного автора (Пушкина). Это и вызывало претензии, к примеру, Б.В. Томашевского, указывавшего, что в каждом поэтическом тексте существует множество «упаковочного материала» (элементов, относящихся к общему языку эпохи) и что повторяется зачастую именно он. Ходасевич и Гершензон исходили из того, что в великих стихах доля «упаковочного материала» стремится к нулю, что гений если и взаимодействует, то с равными себе. Исследователи, занимавшиеся поисками корней поэтики Ходасевича (от В.В. Вейдле до П.Ф. Успенского), шли, скорее, по этому пути: они отслеживали то, что шло от других великих мастеров. Зельченко же совершает поворот: он обращается к тому «сору», из которого вырастают стихи.

© Новое издательство, 2019

Если говорить конкретнее, то на поверхности лежит сравнение двух хрестоматийных стихотворений — «Обезьяны» (1918) Ходасевича и «С обезьяной» (1907) Бунина, а также пассажа из «Других берегов» Набокова. С приплетением всего того, что можно сказать про человеческие и творческие отношения трех мастеров… Но оказывается, что перед нами — лишь вершина айсберга. Спор о том, сознательно или нет Ходасевич «перепевает» Бунина, получает неожиданное разрешение. Оказывается, «балканец с обезьянкой» — не только характернейшая деталь предвоенного дачного быта, но и объект довольно массового литературного освоения. И тут возникают имена даже не Лозины-Лозинского, Дон-Аминадо и Нины Манухиной, а, к примеру, никому не известного Голубчика-Гостова с его звучно-макаберными (невольный каламбур) стихами:

Девки, парни, мальчуганы,
Го-го.
Покажи, ходит пьяный,
Го-го.
Мартышка, мартышка,
Го-го.
Ходит пьяный, как умора,
Го-го.
Ходит медленно, не скоро,
Го-го…

И так далее. Оказывается, что и связка «жаркое лето» (а оно действительно в 1914 году выдалось жарким, и это упоминается, скажем, у Гумилева — «то лето было грозами полно, жарой и духотою небывалой») — «нищий уличный артист» — «начало войны» тоже не уникальна: вот, к примеру, стихотворение Зинаиды Гиппиус «Три сына — три сердца», написанное практически одновременно со стихами Ходасевича. Вообще текст оказывается окружен как будто целой сложной системой отражающих друг друга текстов-зеркал, и насколько различны этих зеркал хозяева — Пришвин и Божидар, Ремизов и Тэффи… А в ход идут все новые и новые артефакты — вплоть до нелепых газетных мистификаций (про болгар с обезьянкой, якобы оказавшихся японскими шпионами — не в 1937-м, а в 1904 году).

Наконец, настоящим открытием надо считать параллель между стихотворением Ходасевича и одноименным стихотворением еврейского поэта Давида Шимоновича, написанным на иврите и — с высокой вероятностью — известным Ходасевичу в подстрочнике (сходство текстов обнаружено профессором Иерусалимского университета Аминадавом Дикманом, но именно Зельченко убедительно обосновывает его неслучайность). Еще интереснее версия о том, что сравнение обезьянки с пьющим мутную воду из «дорожной лужи» Дарием восходит не непосредственно к «Тускуланским беседам» Цицерона, а к поэме Жуковского «Война мышей и лягушек» (повлиявшей и на «мышиный цикл» Ходасевича). С одновременной (но уже менее очевидной) библейской параллелью из Книги Судей.

Заключительная глава посвящена ходасевичевскому белому ямбу — и тут тоже закономерно возникают имена предшественников: Пушкина, Катенина, Блока.

Таким образом, можно сказать, что, говоря о Ходасевиче, Зельченко демонстрирует: самородность и уникальность текста на уровне его слагаемых относительны; всякое настоящее стихотворение — подвижный палимпсест, цитируя пушкиниста наших дней. Интертекстуальные связи настолько широки и неожиданны (а бывает, что и «непочетны»), что иногда невозможно понять: имеет место прямое влияние, использование мотивов, носящихся в воздухе… или отражение одной и той же «сырой» реальности.

Значит ли это, что текст как целое, как итог лишен абсолютной неповторимости и уникальности? Нет. И это автор книги тоже замечательно демонстрирует. Он упоминает довольно странный эксперимент, поставленный в 2008 году поэтом Алексеем Цветковым. Наткнувшись на английский перевод стихотворения Ходасевича, выполненный Набоковым, и не помня оригинала, Цветков решил перевести Ходасевича обратно с английского на русский. Те немногие строки, которые Зельченко счел нужным привести, очень показательны. Там, где у Цветкова — «все легенды старины мне приоткрыло это существо», у Ходасевича — «глубокой древности сладчайшие преданья тот нищий зверь мне в сердце оживил». Где у Цветкова — «в тот день точь-в-точь и началась война», у Ходасевича — «в тот день была объявлена война». Гений в том числе — в умении сказать.

Но не только в этом. Еще и в том, что именно писатель высеивает, выбирает из общекультурного пространства, в том, как бесчисленные рефлексы бесчисленных зеркал фокусируются в его собственном. Обезьян в культуре оказывается много, и сербов/хорватов/болгар/молдаван с обезьянками много. Но вот этот серб с этой обезьянкой принадлежит Ходасевичу — и только ему.

Всеволод Зельченко. Стихотворение Владислава Ходасевича «Обезьяна». Комментарий. — М.: Новое издательство, 2019. 146 с.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ COLTA.RU В ЯНДЕКС.ДЗЕН, ЧТОБЫ НИЧЕГО НЕ ПРОПУСТИТЬ

Понравился материал? Помоги сайту!