19 мая 2016Литература
289590

«Жестокость искусства»: Энтони Бёрджесс о Варламе Шаламове

COLTA.RU публикует рецензию 1980 года

текст: Дмитрий Нич
Detailed_picture 

В 1979 году оглохший, полуослепший и всеми забытый Варлам Шаламов (1907—1982) попадает в дом престарелых. О том, что с ним происходит в течение следующего года, пока его не обнаруживает там «отмотавший» собственный лагерный срок диссидент Сергей Григорьянц, сведений почти нет. Между тем в Америке славист Джон Глэд (1941—2015), на протяжении семидесятых занимавшийся переводами «Колымских рассказов» и уверенный, что их автор давно умер, с трудом находит издателя, и в 1980 году небольшой сборник избранных рассказов Шаламова выходит наконец в нью-йоркском издательстве W. W. Norton.

Шаламов удостаивается некоторого внимания критики. Среди его рецензентов — компаративист и мандельштамовед Кларенс Браун, тот самый, что в 1966 году по инициативе Шаламова переправил список «КР» в Америку для издания книгой. Книга не вышла, зато через эмигрантский «Новый журнал» Глэд познакомился с поразившей его русской «лагерной» прозой, не имевшей ничего общего с прозой гремевшего тогда Солженицына.

Сборник «Kolyma Tales» попадает в поле зрения известного английского писателя и литературоведа Энтони Бёрджесса (1917—1993), автора гениально экранизированного Стэнли Кубриком «Механического апельсина», и он публикует рецензию на него в июньском номере журнала The New Republic. Ниже ее перевод. Англоязычной публике имя Шаламова ничего не говорит, и задача рецензента — убедить читателя, уже «нахлебавшегося ужасов» ГУЛАГа, открыть книгу не ради ГУЛАГа, а ради изящной словесности, которой все равно, на какой почве плодоносить, хотя бесплодной почвы концлагерей искусство оправданно избегает. Мне кажется, Бёрджесс понимает сложность задачи и хорошо с ней справляется.

В сети электронная версия статьи выложена на сайте архивов книг и периодики UNZ.org.

Дмитрий Нич

Узники голода

Мой друг Роберт Конквест написал книгу о Колыме. Это территория на северо-востоке Сибири, ужасающе холодная и безлюдная, но богатая золотом.

В начале тридцатых ее начали превращать в лагерь принудительного труда. Конквест не уверен, три миллиона нашли там смерть или только два. Мы живем в эпоху, когда о гекатомбах нельзя сказать ничего определенного. Солженицын, предлагавший Варламу Шаламову быть соавтором «Архипелага ГУЛАГ», о Колыме говорит немного. «Лагерный опыт Шаламова был горше и дольше моего, и я с уважением признаю, что именно ему, а не мне досталось коснуться того дна озверения и отчаяния, к которому тянул нас весь лагерный быт». Но старый, уставший и больной Шаламов вынужден был отклонить предложение. Его свидетельство о бесчеловечности Колымы содержится в коротких рассказах, превосходно переведенных профессором славистики из Университета Мэриленда Джоном Глэдом.


Шаламов родился в 1907 году и начал печататься примерно в то время, когда планы по превращению Колымы в ад для инакомыслящих начали воплощаться. В 1937 году он был арестован за то, что похвалил писателя-эмигранта Ивана Бунина, и семнадцать лет кочевал из лагеря в лагерь. В современном СССР доступна его поэзия, но не проза, которая издана за границей, а в СССР циркулирует в самиздате (как и моя собственная). Поскольку «Колымские рассказы», обличающие жестокость режима, повсеместно вызывают большой интерес, советские власти избегают привлекать к Шаламову внимание прямым преследованием. В России его знают, но только как «поэта природы», в другом качестве его как бы не существует, как и многих других его выдающихся соотечественников.

Эта книга — лишь избранное, но ее достаточно, чтобы дать представление о большом поэтическом таланте, воздействующем посредством того, что Уильям Блейк назвал «мельчайшими деталями». Вот картина еды: «Ужин кончился. Глебов неторопливо вылизал миску, тщательно сгреб со стола хлебные крошки в левую ладонь и, поднеся ее ко рту, бережно слизал крошки с ладони. Не глотая, он ощущал, как слюна во рту густо и жадно обволакивает крошечный комочек хлеба. Глебов не мог бы сказать, было ли это вкусно. Вкус — это что-то другое, слишком бедное по сравнению с этим страстным, самозабвенным ощущением, которое давала пища. Глебов не торопился глотать: хлеб сам таял во рту, и таял быстро». Обычную для Шаламова скупость средств демонстрирует концовка рассказа «Плотники»: «а послезавтра мороз упал сразу до тридцати градусов — зима уже кончалась».

В новелле «По лендлизу» рассказывается о появлении на Колыме бульдозеров, овсяной крупы и свиной тушенки. «Свиная тушенка по лендлизу, запущенная в лагерный котел, никакого вкуса не имела. Желудки лагерников предпочитали что-нибудь отечественное — вроде гнилой старой оленины, которую и в семи лагерных котлах не разварить». Поношенная одежда для работяг, за которую дерутся «магаданские генеральские жены». Главная ценность бульдозеров — кроме погребения трупов в братских могилах — заключается в солидоле, заокеанском масле, которое с жадностью пожирается заключенными. Вкус сгущенного молока провоцирует такой сон: «Я заснул, и в своем рваном голодном сне я видел эту шестаковскую банку сгущенного молока — чудовищную банку с облачно-синей наклейкой. Огромная, синяя, как ночное небо, банка была пробита в тысяче мест, и молоко просачивалось и текло широкой струей Млечного Пути. И легко доставал я руками до неба и ел густое, сладкое, звездное молоко».

Варлам Шаламов в доме престарелых, 1980Варлам Шаламов в доме престарелых, 1980© Christine Miletitch

«Поэзия — в сострадании», — сказал Уилфред Оуэн [∗] о своих рваных стихах, призванных отразить «окопную правду». Любая литература о чудовищных преступлениях тоталитаризма ставит нас перед проблемой чистоты нашего эстетического восприятия. Гнев, охватывающий нас всякий раз, когда мы читаем такого писателя, как Шаламов, возбуждают и не литературные тексты. Мы знаем, что советская система одинаково страшна и неэффективна, но что мы можем с этим поделать? Обычно неподцензурная проза просто заставляет нас кипеть от ярости, но мы же не можем непрерывно кипеть, остается притушить огонь и не доводить ярость до точки кипения.

В плане содержания как такового у Шаламова нет ничего, что привнесло бы в наше возмущение что-то новое. Мы сполна нахлебались ужасов. Чудо рассказов Шаламова — в стилевых эффектах и художественном отборе, а не в гневе и горечи, которыми они наполняют. Исходные условия представляют собой всеобъемлющую несправедливость, которая не может быть для художника предметом осуждения, и выживание в обстоятельствах, когда смерть предпочтительнее. Перевод Глэда хорошо это передает: «А потом я вспомнил жадный огонь кипрея, яростное цветение летней тайги, пытающейся скрыть в траве, в листве любое человеческое дело — хорошее и дурное. Что трава еще более забывчива, чем человек. И если забуду я — трава забудет. Но камень и вечная мерзлота не забудут».

Нужно, однако, отметить смутное беспокойство, которое появляется у читателя, особенно европейского, когда он слышит русских, изъясняющихся как американцы: «Точняк, сдается мне, это работа какого-то бандюгана» [∗∗]. Американцы вправе пользоваться своим языком, даже изображая на сцене Моисея или переводя Монтеня, но слух европейца этот американский акцент коробит. Это просто нечестно по отношению к Америке. Думаю, сам Глэд допускает, что на нейтральном английском — не на американском и не на языке Британского Содружества — переведенные диалоги звучали бы лучше.

Мы должны быть благодарны ему за знакомство с русским писателем, чьи страдания — вот жестокость искусства — с точки зрения вечности менее важны, чем его талант.


[∗] Уилфред Оуэн — английский поэт, погибший в Первую мировую войну.

[∗∗] Из рассказа «Начальник политуправления».

У Шаламова:

«— Вот я — мне руку сломал боец.
— Боец? Разве у нас бойцы бьют заключенных? Наверное, не боец охраны, а какой-нибудь бригадир?
— Да, наверное, бригадир».

У Глэда:

«A soldier broke my arm».
«A soldier? Can it be that our soldiers beat the prisoners? You can't mean a guard, but some convict work gang leader».
«Yeah, I guess it was a work gang leader».

Комментарии
Сегодня на сайте
Мужской жестКино
Мужской жест 

«Бык», дебют Бориса Акопова, получил главный приз «Кинотавра». За что?

19 июня 201932690
Рижское метроColta Specials
Рижское метро 

Эва Саукане реконструирует советскую утопию — метрополитен в Риге, которого не было

19 июня 201924940
Что слушать в июнеСовременная музыка
Что слушать в июне 

Детский рэп Антохи МС, кинетическая энергия Дмитрия Монатика, коллизия Муси Тотибадзе и еще восемь российских и украинских альбомов, которые стоит послушать

19 июня 201932870