Мика Таанила: «Я заворожен историями провалов и несовершенств»

24 ноября в московских кинотеатрах «Звезда» и «Юность» начинается ретроспектива финского видеоартиста Мики Таанилы; показы также пройдут в Санкт-Петербурге, на Новой сцене Александринского театра и в «Порядке слов». Дмитрий Фролов поговорил с Таанилой о крахе утопий — магистральной теме его творчества.

— Я время от времени сталкиваюсь с понятием «технологической сингулярности». Оно означает гипотетический момент в будущем, после которого научно-технический прогресс станет настолько быстрым, что перестанет быть доступным человеческому пониманию и приведет к изменению самой природы нашего общества. Верите ли вы в такой поворотный момент в будущем?

— Да и нет. Я верю, что такой момент, скорее всего, наступит, и я, в первую очередь, связываю его с работой над созданием искусственного интеллекта, которую сейчас ведут многие ученые. В одном из моих фильмов — «RoboCup99» — они как раз размышляют на этот счет. По их оценкам, такой момент наступит в 2050 году, и я делаю такую же ставку.

— Я задал такой вопрос, потому что понятие технологической сингулярности еще и объединяет две ключевые, на мой взгляд, темы в вашей художественной практике — технологии и время, в частности, мысли о будущем. Вы бы могли назвать себя технооптимистом?

— Не думаю. Я действительно размышляю об этом уже довольно давно, и я сделал несколько фильмов и музыкальных проектов о технологиях. Я восхищен тем, как ускоряющийся прогресс влияет на нашу повседневность, особенно с помощью мобильных устройств. Но я не считаю себя технократом или поборником технологии как таковой. Если честно, я совсем не фанат прогресса. Впрочем, я и не пессимист; это просто нечто, что я хотел бы обсуждать в своих фильмах. Технология как таковая — это очень конкретная вещь, а я воспринимаю кино как искусство конкретного. В реальном мире всегда есть нечто конкретное, и это можно показать с помощью камеры и еще как-нибудь. Затем можно собрать композицию из этого конкретного материала. И я думаю, что кино о технологиях — это отличный способ обсуждать наши ценности, убеждения и даже религию. Какую жизнь мы хотим прожить здесь, на Земле? Какого рода мечты или образ жизни мы хотим иметь? Демонстрируя конкретную, порой грубую и топорную технологию в своих фильмах, я стараюсь касаться именно этих тем. Но — возвращаясь к вашему вопросу — мой подход к технологиям двойственный. Я, к примеру, постоянно пользуюсь современными средствами коммуникации вроде того же Skype, но я далеко не в восторге от них, потому что все они полны противоречий.

— Ваши фильмы порой рисуют весьма постгуманистический мир, в котором принтеры исполняют симфонию, а роботы играют в футбол. Но кажется, что вам не менее интересно, какие люди стоят за этими технологиями.

— Мне кажется, что в людях и машинах меня привлекает одно и то же, а именно — их хрупкость и несовершенство. Мы, люди, постоянно стремимся делать все, что в наших силах, чтобы жизнь стала лучше. Но важно понимать, что никто не идеален. То же самое с передовыми технологиями: они всегда направлены в сторону цифрового совершенства, невероятно точного и безошибочного. В этом заключаются наши мечты и желания. И меня больше всего интересует именно тот момент, когда происходит сбой и что-то не работает, когда инновация проваливается и производит глитч, становясь ломкой и шаткой. В этот момент технология напоминает человека: она такая же хрупкая.

— Наш разговор напомнил мне также о финских медиаархеологах Эркки Хухтамо и Юсси Парикке. Они смотрят на забытые технологии и выискивают в них признаки нашего времени, а также различные видения будущего. Такой подход встречается и в ваших фильмах.

— Да, они действительно настоящие специалисты в изучении архивов и археологическом подходе к истории медиа. Я знаю обоих, и мне очень близко то, что они делают, я слежу за их текстами. Но также важно помнить, что я не считаю свои работы научными исследованиями. Я думаю, что они — нечто противоположное. Это произведения искусства, будь они спекулятивными, основанными на вещах из реальной жизни или же на архивных материалах. Но я создаю композицию из этих элементов, и я рад, когда мои фильмы ставят меня самого в тупик и я толком не знаю, о чем они на самом деле. Я — человек совсем не академического толка. Впрочем, обращаться к истории технологий — это очень интересно. Когда мы делали фильм с Эркки Куренниеми, я прочитал довольно много текстов Ричарда Бакминстера Фуллера. У него была идея, что предсказать, какой будет жизнь через 40 лет, можно, вернувшись в прошлое ровно на тот же промежуток времени. Это предполагает создание мысленного пространства с тремя сосуществующими временными слоями: настоящим временем нашей жизни, предсказаниями ближайшего будущего и материалами из недавнего прошлого. Мне кажется, это действительно есть во многих моих работах, но особенно заметно в фильме о проекте Futuro. Он был сделан как раз спустя 30 лет после того, как этот дом был спроектирован, но по факту это фильм о будущем.

— Кстати, а этот проект дома Futuro тоже был основан на идеях Фуллера? Насколько я знаю, он сам разработал дизайн подобного мобильного дома.

— У него даже была мечта о мобильных городах. Но дом Futuro был разработан в Финляндии в 1968 году, скорее, под косвенным влиянием Фуллера и некоторых других людей. Впрочем, такой футуристический образ мышления был очень распространен и широко представлен в архитектуре и дизайне того времени. Как раз тогда человек впервые ступил на Луну, и в воздухе витало много надежд на то, что технологии помогут нам в будущем. Я уверен, что архитектор Марри Сууринен был хорошо знаком с идеями Фуллера, но, возможно, испытал его влияние не напрямую.

— Вы как раз, в первую очередь, и интересуетесь такими мечтами и надеждами?

— Да, мечтами и утопиями. И в особенности тогда, когда они не воплощаются. Я заворожен историями провалов и несовершенств вроде случая с Эркки Куренниеми. Имея столько фантастических идей, он так и не воплотил их в течение своей жизни. Или мой более недавний документальный фильм про атомную электростанцию в Финляндии. Мы уже снимали его довольно долгое время, когда я осознал, что этот фильм — на самом деле, тоже о тех же самых умирающих технологиях. Мы не планировали этого изначально, но стало понятно, что атомная энергетика уходит корнями в послевоенную историю и сейчас кажется чем-то далеко не самым полезным и умным для нашего настоящего и тем более будущего. Или можно еще сказать, что это фильм об утопии, которая вот-вот развалится. Хотя я надеюсь, что нет, конечно… Но электростанция до сих пор не открыта, и задержка уже превышает 10 лет. Там все еще очень много проблем.

— В этом фильме звучит удивительная музыка группы Pan Sonic, с которой вы часто сотрудничаете. Вы также сделали ряд музыкальных клипов и фильмов о музыке. Почему она так важна для вас?

— В первую очередь, это просто лучший способ представить то, что не может быть репрезентировано в кино ни изображением, ни речью, а именно — чувства и эмоции. С помощью музыки они идут прямо по вашему позвоночнику и попадают в бессознательное. Я всегда стараюсь использовать очень точную музыку, подбирая ее для конкретного контекста. Но это очень мощный элемент, почти как динамит, поэтому с ним нужно быть осторожным. Вторая причина — музыка напоминает мне о моем подростковом возрасте, когда я и мой друг Антон Никкиля играли в панк-группе Swissair. Это была довольно хаотичная и непрофессиональная деятельность, но невероятно освобождающая. И с возрастом воспоминание об этом становится все важнее.

— Родители Антона были политически ангажированными людьми и принимали участие в движении «новых левых». А какой бэкграунд у вас?

— Моя семья имела очень мало общего с искусством и была типичной буржуазной ячейкой среднего класса. Моя мать была фармацевтом, а отец — геологом. Но я ходил в ту же самую школу, что и Антон, мы с ним знакомы с девяти лет. Именно дружба с ним стала моими воротами в мир искусства в целом и в мир панк-рока в частности. Тогда же, начиная с 14–15 лет, я начал интересоваться кино, литературой, поэзией и т.д. Но иногда я в шутку думаю, не повлияла ли на меня косвенно и профессия отца, хотя это, конечно, очень спекулятивно. Он был геологом, изучал подземные течения, различные слои земной коры и раскапывал то, что находится под поверхностью.

— Насколько я знаю, в Хельсинки с 1990 года существовал кооператив кинематографистов — Helsinki Filmmakers Co-op. Имели ли вы к нему какое-нибудь отношение?

— Я не был непосредственно вовлечен в основание кооператива, потому что учился в тот момент в киношколе в Лахти, в 100 км от Хельсинки. Но, когда я вернулся из Лахти, я стал его активным участником и даже работал там, разрабатывая мои проекты вместе с Сами ван Ингеном и Сеппо Ренваллом.

— Программы, которые вы составляете для фестиваля в Оберхаузене, посвящены особым формам экспериментального кино, выходящим за пределы экрана. Вы и в своей собственной художественной практике часто имеете дело с expanded cinema, инсталляциями и театром. Почему вам кажется важным искать кино где-то еще?

— Потому что культура динамического изображения меняется все время, нравится нам это или нет. Стандартная ситуация кино, когда мы идем в синематеку и смотрим полнометражные ленты в хорошем качестве, существует до сих пор. Есть также и глубокая музейная традиция, немного романтичная, за что она мне нравится, конечно. Но я бы хотел также думать об альтернативах и параллелях этим двум моделям. И, я думаю, это опять возвращает нас к вопросу о будущем. Здесь можно спекулировать и мечтать о том, каким кино может быть в будущем. Конечно, оно уже в реальности айфонов и компьютерных экранов, но это не единственный путь. Оно может быть более человеческим — или, по крайней мере, более неожиданным. Так что я воспринимаю свою кураторскую деятельность так же, как собственные фильмы. Это еще один способ задать извечный вопрос, что такое кино и каким оно может быть в будущем.

КИНО: ВЫБИРАЙТЕ ГЕРОЕВ ДЕСЯТИЛЕТИЯ

Понравился материал? Помоги сайту!