25 июля 2016Академическая музыка

Вот вам ваше пекло

Петер Штайн честно поставил на сцене Большого все, что написано в партитуре «Осуждения Фауста» Берлиоза

Берлиоз в России — тема скорее XIX века. Уже при жизни французского бунтаря его отношения с русской публикой заладились. Лет 20 назад в районе Каширского шоссе еще висел удивительный билборд с цитатой из письма Берлиоза про то, что нет, мол, ничего лучше Коломенского. В Москве и Петербурге композитор в свое время имел успех гораздо больший, чем у себя дома в Париже, существенно поправив свое материальное положение.

Однако в наше время его музыка, кроме, может быть, Фантастической симфонии, остается на отечественных сценах скорее экзотикой. Ситуацию исправляет Гергиев. С некоторых пор приучать публику к Берлиозу поставил своей целью и главный дирижер Большого театра Туган Сохиев, не устающий признаваться в любви к этому композитору. В этом сезоне маэстро привез в Москву свой французский коллектив — Национальный оркестр Капитолия Тулузы — с масштабным Реквиемом Берлиоза. И вот первое сценическое воплощение Берлиоза силами Большого театра — «Осуждение Фауста» (в концертной версии это сочинение на этой сцене звучало в 1921 и 2002 годах).

Дирижерам и правда есть за что любить этого композитора и особенно это его сочинение, одно из лучших. Оркестр у Берлиоза роскошный, но без немецкой романтической тяжести, невероятно разнообразный, детальный, полный находок и нестандартных ходов, разгадывать его загадки, надо думать, одно удовольствие. И в исполнении Сохиева это удовольствие было слышно.

Певцам сложнее. К голосам трех главных персонажей «Осуждения» предъявляется целый комплекс противоречивых требований, включая французский язык. Однако Большой сумел подсобрать из разных мест солистов почти на три состава, в очередной раз позабыв обещание директора Владимира Урина обходиться исключительно штатными работниками. Премьерный первый состав звучал очень достойно, особенно хороша была молодая солистка из соседнего театра Станиславского и Немировича-Данченко Ксения Дудникова в роли Маргариты, чье легкое, чистое меццо-сопрано лилось с огромной Исторической сцены с подкупающей музыкальностью. В этой партии, построенной на песенном тематизме, нет внешнего блеска и каких-то очевидных оперных эффектов; тем ценнее абсолютная убедительность Дудниковой. Безукоризненным Мефистофелем — подвижным и голосом, и телом — был один из лучших русских басов Дмитрий Белосельский, некогда солист Большого, теперь мировой гастролер. Фаустом — албанский тенор Саймир Пиргу с выносливым, крепким и одновременно гибким голосом, уже выступавший в Москве в берлиозовском Реквиеме. Огромная нагрузка лежит на хоре, но коллективу Большого не привыкать.

Еще сложнее режиссеру. Во-первых, надо забыть про Гете. Фауст эпохи французского романтизма гораздо простодушнее. Берлиоз, основываясь на переводе Жерара де Нерваля, сам написал либретто в соавторстве с Альмиром Гандоньером. Самая понятная линия — любовная. Сделку с дьяволом Фауст заключает исключительно для того, чтобы спасти Маргариту от казни. Но в итоге он проваливается в ад, а она возносится на небо.

Во-вторых, это не опера. Авторское жанровое обозначение — «драматическая легенда», что на деле является микстом оперы, оратории, программной симфонии и балета. Для сценического воплощения «Осуждение Фауста», написанное в 1845—1846 годах, не было предназначено, хотя последние сто лет у режиссеров вошло в моду биться с его непреодолимыми постановочными проблемами. Вот эти все провалы в ад и вознесения на небо, танцы блуждающих огоньков и полеты Фауста с Мефистофелем в бездну верхом на лошадях — все это давно принято более-менее упаковывать в условности. Именитый режиссер Петер Штайн, приглашенный в Большой завершать сезон этим, самым монументальным, проектом, решил в условности не играть и вместе со сценографом Фердинандом Вёгербауэром и художницей по костюмам Наной Чекки (эта же команда выпустила два года назад элегантную и спокойную «Аиду» в театре Станиславского и Немировича-Данченко) сделать все по-честному. Во время танца огоньков танцуют огоньки, во время венгерского марша маршируют и гибнут солдаты (наверное, венгерские), из дырки в полу полыхает пламя и лезут черти с грешницами, Маргариту под пение хора ангелов поднимают на веревочках под колосники. Процент иронии неочевиден, но он есть. Самая трогательная сцена — скачка Фауста с Мефистофелем под острый и пряный цокот скрипок. Они взбираются в люльку с лошадиными головами и таки взмывают в воздух на фоне видеозадника, по которому в это время бегут облака, извивается страшный змей и резвятся скелеты. И наступает детское счастье.