22 сентября 2015Литература
71570

Памяти Турка

Андрей Лебедев памяти Александра Коняшова (1960—2014)

текст: Андрей Лебедев
Detailed_picture© Маша Вайсман

Для меня мое воспоминание непоколебимо; может быть, оно ложно, но — непоколебимо.

Жорж Перек

Как помянуть человека в интернет-эпоху? Копипастить его CV? Клик-клик — и вы в Википедии. Надеюсь, что однажды какой-нибудь коняшовский коллега, «человек с киноаппаратом», снимет фильм о нем. Поместит на Ютьюбе, даст ссылку в той же Вики.
Но остаются воспоминания, которые не впишешь в неосредневековый формат виртуальной энциклопедии.

«Коняшов» — фамилия официальная. «Коняшов» — телевизионщик, продюсер любимого народом «Дог-шоу», издатель и детский поэт. «Самое интересное сейчас происходит на телевидении. Если бы Пушкин жил в наше время, он работал бы на ТВ».
«Розенштром» — для немногих: филолог и поэт «просто».
— Саша, как тебя представлять: как Коняшова или Розенштрома? Я слегка запутался.
— Я сам давно запутался.

«Два капитана».
«Два Александра два».
Лучше всего написал бы о Розенштроме Александр Галушкин, с которым они делали культовый литведческий журнал De Visu. Да не успел: Александр «первый» умер в марте 2014-го, Александр «второй» — в июле.
De Visu закрылся, потому что Галушкин, отдавая все свое время редактуре чужих текстов, наступал на горло собственной филологической песне. Филологом он был въедливым, ответственным, очень заботился о высококачественности своей научной марки. Розенштром был обижен его уходом. Галушкин чувствовал обиду на расстоянии и сам, в свою очередь, сильно переживал.
Шли годы. Шли годы и годы. «Пишет Маше [Вайсман, жене Коняшова] в Фейсбук, что предлагает мне мир и протягивает руку дружбы. Только поздно уже — руку подавать...»
И скучно, и грустно, и некому...

Его единственная книга «взрослых» стихов называется «Жалобы Турка». Отсылка к одноименному лермонтовскому стихотворению 1829 года, завершающемуся четверостишием:
Там рано жизнь тяжка бывает для людей,
Там за утехами несется укоризна,
Там стонет человек от рабства и цепей!
Друг! этот край... моя отчизна!
Романтически-подростковый каталог несовершенств русской жизни, которому Лермонтов двенадцатью годами позднее, оспорив сам себя, скрыто противопоставит «Родину». Из финальной строки про «этот край» вырастет «Эта страна» Розенштрома. «Родина, отчизна, отечество, домашний очаг, родное пепелище, тень ветвей — кто там еще норовит вклиниться в эту очередь за мраморными соплями и гранитными носовыми платками? Называющих эту страну — этой страной». Эссе Розенштрома — последнее в книге «Vita sovietica». «Неакадемический словарь-инвентарь советской цивилизации», как гласит подзаголовок, вышел в издательстве «Август», созданном Коняшовым. «Август» выпустил его в мае. 2012-го.

Мне не хотелось завершать словарь на мрачной ноте. В одной из его первых редакций за «Этой страной» шла статья другого автора, вдохновленная советским бытом и русским эротическим фольклором.
— Саша, я не знаю, какой статьей должен заканчиваться словарь.
— Я тоже не знаю, но он точно не должен заканчиваться статьей «Яйцо».

А открывается словарь моим редакторским предисловием. Первый его вариант был напитан горечью от результатов думских выборов 2011 года и тандемократии на марше. Коняшов сказал мне, что он решительно против такого предисловия и что нам не стоит встревать в политику. Я предисловие переписал, но потом долго язвил себя вопросом: не было ли в этом нравственного компромисса? Теперь я понимаю, что Розенштром тайно отстаивал место для собственного эссе, ставшего, по сути, послесловием к книге. В связке с моим вступлением это было бы явным перебором по части политических ламентаций — как играть на рояле, не снимая ступни с педали.

— Саша, я не знаю, какой статьей должен заканчиваться словарь. — Я тоже не знаю, но он точно не должен заканчиваться статьей «Яйцо».

Монжерон. Коняшов с киногруппой приехали во Францию снимать «парижскую часть» фильма о смогистах и поселились в Центре помощи русским эмигрантам. Саша присматривается к местной человеческой фауне и впечатлен Ю.В. Титовым. Юрий Васильевич — главный русский космист из ныне живущих, бывший московский диссидент, которому приписывают авторство лозунга «Уважайте советскую конституцию!». После самоубийства жены, уже в эмиграции, он пережил религиозное откровение и объявил себя святым Георгием, Богом-Отцом на Земле. Стрельнув сигарету у вежливых гостей, Юра рассказывает о своем видении: «Я шел по площади Согласия и вдруг увидел над Луксорским обелиском головы Толстого и Достоевского, а еще выше, над ними, была моя голова! Я очень удивился». Саша разделяет с Юрой его удивление.

Галушкин был человеком действия, человеком больших проектов и их неукоснительной реализации. Коняшов-Розенштром сделал в жизни не меньше, производя впечатление того, кто не столько действует, сколько дает делам совершаться. Держался он всегда невозмутимо, но это было невозмутимостью теневого постановщика, которому стоило просто оказаться рядом — и все вокруг принимало черты спектакля. Утверждал, что за границей следует говорить только по-русски, ибо наш язык любят все и радуются, когда к ним обращаются на нем.
Париж, Гобелены. Ждем с женой в гости Сашу. Звонок по телефону. «Что купить? — Бутылку. — Какого вина? — Для добы. Скажи виноторговцу: “Пур ля доб, с'иль ву пле”». Дóба (daube) — провансальская похлебка из говядины и овощей, приготовленная с добавлением вина; женина родня по матери — из Прованса. Появляется Саша с двумя бутылками. «Уж очень весело все на меня смотрели. — А что такое? — Да ничего, сказал, как научили, продавцу: “Пур ля доп”». Для русского конечная согласная по определению глухая. «Доб» или «доп», какая разница, говорим с иностранцами по-нашему, им нравится. Только «доп» (dope) по-французски — уличное словцо для обозначения наркотика — от doper, «давать допинг».

Монмартр. Площадь у памятника «Человеку, проходящему сквозь стену». Ширвиндт и Коняшов снимают материал для «Хочу знать». Миша дурачится перед камерой, кокетливо выгибает бедро, приподнимает полы плаща, пародируя Мэрилин Монро. Коняшов, стараясь не попасть в кадр, наблюдает за происходящим — молча, поглядывая на часы. Спектакль совершается.
Турок? Скорее — меланхолический даос. Восторженный печальник. Человек-оксюморон.
«Я помню, что все самые необыкновенные истории, которые он рассказывал о себе, в конце концов оказывались правдой — кроме той, будто, по мнению врачей, ему оставалось жить полтора-два года». Предпоследнее предложение моего «Он помнит» — о нем.

Комментарии
Сегодня на сайте