Парижский авангард: памяти одного шаблона

Разговор об этой книге хочется начать с главного: она рвет шаблон. В клочья!

Литература русского зарубежья свободно изучается в России уже четверть века. Сделано — без преувеличения — очень много, да и с советского времени остались неплохие заделы. Предстоит сделать тоже очень много, но… Казалось, что общую картину литературы и литпроцесса зарубежья мы — не специалисты, а любознательные читатели — уже представляем себе адекватно. Книга Леонида Ливака и Андрея Устинова рушит эту иллюзию.

«Эмиграция» и «авангард». Две вещи несовместные? Вы думаете? Не то что «думаю» — до недавнего времени был практически уверен. Известно, что авангардистская литература процветала в Советской России, особенно в Москве, где находила заинтересованного читателя в разных слоях и сферах, включая некоторые правящие. Плюс в Германии, в недолгий период «русского Берлина», где советское полпредство и торгпредство сосуществовали с объединениями монархистов и рестораном «Медведь» (или как он там? вспоминаем «Конвейер смерти», сцену с Астанговым!), где также выходила «сменовеховская» газета «Накануне» и был Дом искусств, в котором все смешалось.

Но Париж? Париж — центр эмиграции, «белой» не только политически, но и литературно. Средоточие если не комически замшелых «ревнителей» (это скорее София, Бухарест или Нови-Сад), то, во всяком случае, строгих консерваторов в области эстетики, ревнителей устоев: Бунин, Куприн, Шмелев, Зайцев, Алданов и «пять эсеров» из редакции «Современных записок». Если модерн, то самые старшие из старших символистов — Мережковский, Гиппиус, Бальмонт. Отношение младших — Ходасевича, Георгия Иванова, Адамовича — к авангарду явно не теплее. И вообще известно (ах, опять это слово!), что Париж стал центром литературы русской эмиграции с 1924 года, на смену Берлину. Хотя в таком случае не вполне понятно, чем три с лишним года заполняли свои страницы толстые книжки «Современных записок».

Картина сложилась не сама собой — ее складывали с обеих сторон, причем сознательно. Спору нет, «авангард» в то время ассоциировался если не прямо с большевизмом, то, во всяком случае, с симпатией к «советскому эксперименту», подробности которого знали пока немногие. Так было по обе стороны баррикады — только сама баррикада еще не была построена. Или не была достроена. Или не во всех сферах. В искусстве — нет. И это не устраивало людей по обе стороны. Чем дальше — тем больше.

Задним числом картину литературной жизни и литературного процесса русского зарубежья моделировали тоже по обе стороны.

С советской стороны все было просто. «Настоящая литература» осталась в России, даже если не все ее представители прожили долго и умерли своей смертью. В эмиграции — отсутствие жизни, господство памяти о прошлом, ностальгия «осколков разбитого вдребезги», «Москва золотоглавая, аромат пирогов», болото, умирание. Талантливые художники, совершив историческую ошибку, мучительно переживают кризис. Многие раскаиваются, некоторые возвращаются. Нераскаявшиеся и невернувшиеся гниют заживо. Талантливой молодежи нет. Новых явлений нет. Какой тут авангард? Самый авангардный поэт — Марина Цветаева. Что с ней сделала эмиграция?! (И лучше без лишних подробностей о ее судьбе после возвращения.)

В эмиграции тоже все было просто, но в двух вариантах. Первый. В Советах — попрание святынь и царство богомерзкого авангарда: «я бумажка на клозете», как причудливо цитировал Шершеневича Бунин. В эмиграции — здоровые силы, сохранившие традиции русской культуры и духовности, наследие великой классической литературы, к которому наиболее отважные добавляют Анненского и Блока. Молодежи свойственны поиски и влечение к современности, но ее здоровое большинство следует за хорошими учителями. Тех, кто хорошо себя ведет, печатают в «Современных записках»; желающих порезвиться — в «Числах». После Второй мировой версия канонизируется Адамовичем и Глебом Струве. Второй вариант: «настоящая литература» осталась в России, эмиграция загнивает… нет, это не советская критика — это «Воля России». Авангард за рубежом если и есть, то умеренный (Цветаева) и особой поддержки не находит. Эту версию канонизирует Слоним в англоязычной «Современной русской литературе».

О чем же тогда книга Ливака и Устинова почти в тысячу страниц? Не лучше ли назвать ее «То, чего не было»?! Нет, она как раз о том, что было, но чего мы не знали. Или знали очень фрагментарно. Или не придавали этому значения. Она полностью опрокидывает миф об отсутствии авангарда (причем не только художественного, но и литературного) в русском зарубежье — или о его безнадежно маргинальном положении и полной незначительности. Авангард в русском зарубежье БЫЛ: «Гатарапак», «Палата поэтов», «Через», Союз русских художников во Франции. Только вот «до 1924 г. литературная жизнь молодых (русских. — В.М.) парижан имела три характерные особенности: 1) отсутствие антисоветских настроений в среде организаторов и участников артистических группировок; 2) ярко выраженная в этой же среде популярность советского авангарда в литературе (футуризм) и изобразительном искусстве (конструктивизм); 3) близкие связи с французским дадаистическим движением» (с. 16).

«Серьезное исследовательское внимание к “героическим временам” литературной жизни русского Парижа, — пишет Ливак в разделе «История», — способно внести наконец существенные поправки в общепринятый взгляд на литературный процесс 1920-х гг., согласно которому зарубежная русская словесность отгораживалась от радикального художественного эксперимента советской метрополии стеной эстетического консерватизма» (с. 15). Собственно, об этом и книга.

Еще она опрокидывает миф о сравнительно малой литературной значимости «русского Парижа» в сравнении с «русским Берлином» в 1921—1923 гг. Две столицы здесь не противопоставлены друг другу и даже не сопоставлены, а объединены. Причем не искусственно, а через деятельность одних и тех же людей.

Кто эти люди? И как у авторов обстоит дело с доказательной базой?

С этим как раз дело обстоит отлично, потому что три четверти книги составляют тексты ее героев. 500 страниц — стихи и экспериментальная проза десяти авторов: Валентина Парнаха, Сергея Шаршуна, Марка Талова, Георгия Евангулова, Александра Гингера, Довида Кнута, Бориса Божнева, Бориса Поплавского, Ильи Зданевича и Владимира Свешникова (Кемецкого). Часть текстов переиздавалась, но именно собранные вместе, они представляют впечатляющую картину. Не берусь судить о художественных «достоинствах» и «недостатках» — не мое дело; огромная радость, что есть возможность все это прочитать. Еще 250 страниц — манифесты, статьи, письма, а также репринтное воспроизведение всех четырех номеров редчайшего журнала «Удар» Сергея Ромова — единственного полного комплекта из собрания Н.И. Харджиева. Такого русского зарубежья мы еще не знали. Да и такого русского авангарда, пожалуй, тоже.

Исчерпать в краткой рецензии богатейшее содержание книги немыслимо — о ней надо говорить много и долго. Огорчает лишь отсутствие именного указателя — но тогда, возможно, пришлось бы делать двухтомник. Среди достоинств отмечу богатейший иллюстративный ряд — подарок для исследователя, источник бессонницы для коллекционера — и вообще отличное оформление всего тома, который должен быть в библиотеке каждого любителя русской поэзии, не только авангарда. Покажется, что он дорого стоит, — не пообедайте несколько дней. Покажется, что некуда ставить, — выбросьте с полки книги соответствующей толщины. Не прогадаете!

Леонид Ливак, Андрей Устинов. Литературный авангард русского Парижа. 1920—1926. История. Хроника. Антология. Документы. — М.: ОГИ, 2014. 992 с.

Понравился материал? Помоги сайту!