15 октября 2014Литература#ядругой
20415

Лермонтов: груз 200

Алина Бодрова о соотношении мифологического и реального в нашем представлении о поэте

текст: Алина Бодрова
Detailed_pictureСветская сцена. Рисунок пером Лермонтова 1840—1841 гг.© Публичная библиотека, Ленинград

COLTA.RU сегодня празднует 200-летие Михаила Юрьевича Лермонтова.

Что мы знаем о поэте? «Герой нашего времени», «Демон», Кавказ, «Мцыри», дуэль — кстати, проверьте, помните ли вы «лермонтовский» минимум, пройдя юбилейный тест «200 лет вместе». На самом деле Лермонтов — конечно же, другой. Он больше, глубже и многограннее. Лермонтовед Алина Бодрова написала о том, как расходятся реальный Лермонтов, живой голос которого дошел до нас в иронично-скабрезных письмах, и официальный литературный канон. А независимые музыканты (от Петра Налича до металлистов «КУРСК»), сочинив новые песни на стихи поэта, предъявили своего Лермонтова — 26-летнего парня, который мчится по встречной.

Вечно молодой поэт Лермонтов близился к своему 200-летнему юбилею без чрезмерного ажиотажа и шума. Давно замечено, что то ли Лермонтову не везет с большими юбилеями, то ли он сам противится юбилейному обновлению «хрестоматийного глянца» — но и осенью 1914 года, в столетие со дня его рождения, и летом 1941 года, в столетнюю годовщину смерти поэта, было не до пышных литературных празднеств. Эти неприятные лермонтовские ассоциации не раз приходили на ум и в нынешнем году…

Тем не менее сейчас некоторый юбилейный подъем в академической и музейно-культурной жизни налицо. В мае открылся после реконструкции Дом-музей Лермонтова на Малой Молчановке, огромную выставку под космического масштаба названием «Мой дом везде, где есть небесный свод…» можно посетить в музее А.С. Пушкина на Пречистенке, обновил экспозицию Лермонтовского зала Литературный музей Пушкинского Дома, замечательную виртуальную выставку рукописей и рисунков сделал Отдел рукописей Публичной библиотеки. Серию популяризаторских передач показывает и еще покажет канал «Культура», а на одноименном радио уже давно идет еженедельная передача «Мой Лермонтов», где — помимо прочего — можно послушать, как заместитель министра сельского хозяйства Дмитрий Юрьев соревнуется с первым заместителем председателя Государственной думы по бюджету и налогам Оксаной Дмитриевой в выразительном чтении стихотворения «Родина».

Оживил юбилей и академическую книгоиздательскую и конференционную жизнь. В Москве и Петербурге только что отзаседал огромный международный симпозиум (программа здесь и здесь), впечатливший числом участников и размахом тематического диапазона — от хрестоматийных тем вроде «Лермонтова и природы» до совершенно неожиданных поворотов вроде «Спектра созвучий с М. Лермонтовым в поэтических переживаниях евреев-марксистов и евреев-сионистов». Лермонтовский документальный альбом и каталог рукописей и рисунков выпустили к юбилею Российский государственный архив литературы и искусства и Пушкинский Дом — главные хранилища лермонтовского творческого наследия. Наконец, к юбилею была приурочена подготовка нового собрания сочинений Лермонтова, необходимость которого становилась все более очевидной по мере работы над ним (пока успели выйти два тома — с поэмами и драматургией).

Самое поразительное впечатление от работы над новым собранием, а значит, от чтения и перечитывания прежних изданий и внимательного знакомства со старыми и новыми работами о Лермонтове — это канонизированная ограниченность исследовательских тем и сюжетов при решительной неизученности базовых историко-литературных обстоятельств и фактов.

Как в академической традиции, так и в широком культурном сознании Лермонтов парадоксальным образом оказался хрестоматийно-канонической и довольно одномерной фигурой.

Не-Байрон, не-Пушкин, другой; ранимый и вечно страдающий от женского коварства; чувствительный, но вынужденно холодный; до времени постигший рефлексирующую душу своего бездействующего поколения и смотрящий на него с демонически-печоринского высока; по-настоящему любящий только бабушку, Вареньку Лопухину и, конечно же, родину — горячей, хотя и странной любовью.

Все, что не очень помещается в такой образ Лермонтова, в целом выпадает из исследовательского поля и ускользает от читательского внимания. Да и какого тут ждать внимания, когда в публикациях сколько-нибудь иронично-скабрезных писем везде чопорные купюры, а юнкерские стихи и поэмы до сих пор не напечатаны ни в одном серьезном издании в полном и текстологически достоверном виде.

Лермонтов в своих стихах оказался убедительнее для позднейших исследовательниц и исследователей, чем для собственных современниц.

Легко ли, например, угадать, какая «неудобная для печати, весьма резкая характеристика Клейнмихеля» прячется за значком купюры во всех публикациях лермонтовского письма к Святославу Раевскому от начала марта 1837 года, когда они оба ждут перевода и высылки за распространение «непозволительных стихов» на смерть Пушкина:

«У меня было на совести твое несчастье, меня мучила мысль, что ты за меня страдаешь. Дай бог, чтоб твои надежды сбылись. Бабушка хлопочет у Дубельта, и Афанасий Алексеевич также. Что до меня касается, то я заказал обмундировку и скоро еду. Мне комендант, я думаю, позволит с тобой видеться — иначе же я и так приеду. Сегодня мне прислали сказать, чтоб я не выезжал, пока не явлюсь к Клейнмихелю, ибо он теперь и мой начальник <ети его мать>».

Или как именно Лермонтов ругает Москву в письме к тому же Раевскому (конечно, любя ее «как сын, как русский — сильно, пламенно и нежно»), что не может делать в Тарханах зимой 1836 года и какой бытовой и общечеловеческий смысл может стоять за известной инвективной формулой «прощай, немытая Россия»:

«Я теперь живу в Тарханах, в Чембарском уезде (вот тебе адрес на случай, что ты его не знаешь), у бабушки, слушаю, как под окном воет мятель (здесь все время ужасные, снег в сажень глубины, лошади вязнут и <пердят> и соседи оставляют друг друга в покое, что, в скобках, весьма приятно), ем за десятерых, <еть> не могу, потому что девки воняют, пишу четвертый акт новой драмы, взятой из происшествия, случившегося со мною в Москве. — О Москва, Москва, столица наших предков, златоглавая царица России великой, малой, белой, черной, красной, всех цветов, Москва, <ети ее мать>, преподло со мною поступила. Надо тебе объяснить сначала, что я влюблен. И что же я этим выиграл? — Одни <поллюции>. Правда, сердце мое осталось покорно рассудку, но в другом не менее важном члене тела происходит гибельное восстание. Теперь ты ясно видишь мое несчастное положение и, как друг, верно, пожалеешь, а может быть, и позавидуешь, ибо все то хорошо, чего у нас нет, от этого, верно, и <п**да> нам нравится. Вот самая деревенская филозофия!»

Хорошей иллюстрацией к тому, что произошло с Лермонтовым в отечественном литературном каноне, мне давно кажется сцена из во многих отношениях замечательного фильма Г. Козинцева «Белинский» (1951), когда великий русский критик, воплощающий истинное служение России и литературе, приходит к великому русскому поэту Лермонтову, сидящему в Ордонансгаузе за дуэль с сыном французского посланника Эрнестом де Барантом.

Тут, конечно, прекрасно все: и обличение бессмысленных светских друзей Лермонтова, натащивших ему французских романов, а не так необходимых перьев и бумаги, которыми, конечно, запасся предусмотрительный Белинский, и намеки на происки «врагов России», которые только и могут хотеть ссылки Лермонтова на Кавказ… Но очень показателен выбор стихов Лермонтова, явленный зачарованному зрителю: «Не дождаться мне, видно, свободы…» («Соседка») и, разумеется, «Родина» — они символизируют два главных тематических комплекса, настойчиво подчеркивавшихся в лермонтовском наследии: патриотический и свободолюбивый.

А что же за этим стояло в реальности? Белинский, как следует из его письма В.П. Боткину от 16—21 апреля 1840 года и мемуаров И.И. Панаева, действительно навещал Лермонтова в Ордонансгаузе, но он никак не мог ни принести ему сборник стихотворений, вышедший только осенью1840 г., ни услышать чтение «Родины», написанной, по-видимому, только в начале 1841 года. Совсем не таков был и разговор с Лермонтовым, жарко описанный в том же письме Белинского Боткину, из которого следует, что обсуждали они не только высокие литературные материи:

«Как он верно смотрит на искусство, какой глубокий и чисто непосредственный вкус изящного! <…> Женщин ругает: одних за то, что дают; других за то, что не дают... Пока для него женщина и давать одно и то же. Мужчин он также презирает, но любит одних женщин и в жизни только их и видит. <…> Боже мой, как он ниже меня по своим понятиям, и как я бесконечно ниже его в моем перед ним превосходстве! Каждое его слово — он сам, вся его натура, во всей глубине и целости своей. Я с ним робок — меня давят такие целостные, полные натуры, я перед ними благоговею и смиряюсь в сознании моего ничтожества. Понимаешь ли ты меня, о лысая и московская душа!»

Но откровенно тенденциозный фильм — это полбеды; гораздо хуже, когда неявная и, вероятно, не до конца осознаваемая тенденциозность прокрадывается в литературоведческие интерпретации.

Характерна здесь история с любовной лирикой: Лермонтов в своих стихах оказался убедительнее для позднейших исследовательниц и исследователей, чем для собственных современниц. Какую статью о женщинах-адресатах ни открой, почти наверняка прочтешь про искреннее и глубокое чувство и преданные мечты и надежды — почти дословный прозаический пересказ лермонтовских ламентаций (составленных, в свою очередь, из элегических штампов эпохи).

И если бы так было только со стихами к Вареньке Лопухиной или любимице Ираклия Андроникова Н.Ф. Ивановой, от которых действительно почти ничего не осталось, кроме самих лермонтовских стихов, — но и в тех случаях, когда в нашем распоряжении имеются документальные и мемуарные свидетельства, несколько иначе подсвечивающие лирические тексты, стихи все равно побеждают документы.

Так, Е.А. Сушкова все равно остается коварной кокеткой, а Лермонтов — несчастным мальчиком и невинным страдальцем (в память об истории его увлечения Сушковой летом 1830 года), хотя всем давно и хорошо известно (из собственного же лермонтовского эпистолярного рассказа!), какой мстительный, мелкий и неблагородный перформанс, включая посылку анонимного письма, разыграл с ней Лермонтов осенью—зимой 1834—1835 годов, желая расстроить намечавшийся брак Сушковой с Алексеем Лопухиным.

Исключительно благородной страстью часто предстает увлечение Лермонтова княгиней М.А. Щербатовой, которой посвящены стансы «На светские цепи…» и, вероятно, «Молитва» («В минуту жизни трудную…») и которая, по общему мнению, послужила предметом дуэли Лермонтова с Барантом. Хотя еще осведомленные современники вспоминали, что Лермонтов писал о Щербатовой не только в возвышенно-лирическом тоне, а, например, так: «Ах, как мила моя княгиня! / За ней волочится француз; / У нее лицо — как дыня, / Зато ж..а (так!) — как арбуз». Этот «весьма нескромный экспромт» сообщил в 1862 году знаменитому библиографу и пушкинисту П.А. Ефремову соученик Лермонтова по школе юнкеров А.М. Меринский — которому в остальном вообще принято верить (так, например, по сообщению Меринского во всех изданиях восстанавливаются ряд чтений в «Смерти поэта» и 11-я строка знаменитой «Думы», не пропущенная цензурой ни в одном прижизненном издании).

И дело совсем не в том, что «лицо как дыня» и «жопа как арбуз» должны заслонить «зреющей сливы / Румянец на щечках пушистых», — а в том, что никакие тексты не должны табуироваться и вовсе замалчиваться как несуществующие или несущественные.

А между тем именно такая судьба постигла весь корпус юнкерских сочинений Лермонтова, написанных в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров и украшавших страницы рукописного журнала «Школьная заря», о котором и спустя сорок лет соученики поэта вспоминали не без ностальгии. Юнкерские тексты — это три поэмы («Петергофский праздник», «Уланша», «Гошпиталь»), два стихотворения («Ода к нужнику», «К Т*** <Тизенгаузену>»), последний раз печатавшиеся в собрании сочинений Лермонтова под редакцией Б.М. Эйхенбаума (1935—1937), разумеется, с купюрами; маленький коллективный экспромт «Благодарим тебя…», единственный раз опубликованный тем же Эйхенбаумом в «Литературном наследстве»; и, кажется, вовсе не печатавшийся прозаический текст «Пограничные известия. Перепония», о существовании которого известно из заметки Семевского о «Школьной заре» и по упоминаниям в западных работах.

В юнкерских текстах, конечно, много всего щекотливого и педагогически неудобного — и гомоэротическая тема в стихотворениях, и индивидуальные и коллективные сексуальные подвиги в поэмах, подсвечиваемые описанием коллективного афронта того же рода в экспромте «Благодарим тебя…» («Благодарим тебя, <Тевес>, / И будем помнить вечно Ямки, / Где каждый неудачно влез / На брюхо оскорбленной самки…»), и малоостроумная скатология в прозаическом сочинении о подвигах барона фон дер Бздеха в стране Безмозглии, — но тем в большей степени они требуют адекватного историко-литературного осмысления и описания в контексте эволюции лермонтовского творчества.

История с юнкерскими сочинениями ярко показывает, что проблема полноты корпуса лермонтовских текстов до сих пор вовсе не решена, но и этим сюжетом проблема не ограничивается.

По-видимому, до сих пор есть еще такие тексты Лермонтова, которые остаются ненапечатанными, — и не только скатологические «Пограничные известия», но и, например, французское прозаическое сочинение «Le Champ de Borodino» («Бородинское поле») — вероятно, самое раннее обращение Лермонтова к «бородинской» тематике, написанное предположительно еще в Университетском благородном пансионе.

С другой стороны, не все то, что считалось лермонтовским, в действительности ему принадлежит. Как недавно установил Н.Г. Охотин, французское стихотворение «Non, si j'en crois mon espérance…», украшающее собой все без исключения издания Лермонтова, на самом деле написал не Лермонтов, а другой, вернее, другие — Эжен Скриб и Фредерик де Курси, сочинившие водевиль «Simple histoire», куплетец из которого Лермонтов своей рукой записал в альбом А.М. Верещагиной…

Во всем этом — большой парадокс нынешнего юбилея, в который, как обычно бывает, вкладывалась идея подведения итогов, казалось бы, большого пути, проделанного не одним поколением выдающихся ученых — от Эйхенбаума до В.Э. Вацуро — и не одной сменой академических комментаторов. Но чем дальше двигалась работа над новым изданием, тем яснее становилось, что идею итогов или итогового собрания (если вообще стоит мыслить о таком) пора откладывать до какой-нибудь другой годовщины, а сейчас немедля оттирать хрестоматийный глянец с «Лермонтовской энциклопедии» и прочих собраний сочинений и начинать смотреть на Лермонтова не как на канонизированного классика, «про которого все давно известно», а как на исключительно привлекательного героя самых разнообразных исследовательских разысканий.


Понравился материал? Помоги сайту!

Подписывайтесь на наши обновления

Еженедельная рассылка COLTA.RU о самом интересном за 7 дней

Лента наших текущих обновлений в Яндекс.Дзен

RSS-поток новостей COLTA.RU

Сегодня на сайте
Как оставаться социофобом там, где это не приветствуетсяМолодая Россия
Как оставаться социофобом там, где это не приветствуется 

«В новом обществе как таковых болезней нет, не считая расстройства настроения или так называемого мудодефицита. Страны Западного и Восточного конгломератов даже соревнуются за звание самой мудостабильной страны». Рассказ Анастасии Ериной

15 ноября 20213771