Биография Остроухова, живописца и коллекционера

Биография Ильи Остроухова — третья в череде жизнеописаний московских коллекционеров, написанных Натальей Семеновой, ранее уже выпустившей рассказы о Щукиных и Морозовых. Но если о тех написано много и множеством авторов, то об Остроухове вышедшая книга — первая. Что несколько удивительно, поскольку Остроухов — персонаж, постоянно упоминаемый в мемуарах и эпистолярии: и в связи с историей Третьяковской галереи, многолетним попечителем которой он был, и по участию его в художественной жизни России — с 1880-х, с близости к Морозовым и Абрамцевскому кружку, вплоть до позднего увлечения иконой, когда за несколько лет ему удается собрать уникальную, лучшую на тот момент коллекцию. То есть он тот персонаж, который постоянно так или иначе встречается на страницах книг — если интересуешься русским искусством 1890-х — 1920-х и русской историей искусства тех же лет, — но до сих пор оставался без собственной биографии.

И здесь сразу же хочется посетовать, что книга Семеновой излишне краткая, умещающая рассказ о жизни и делах Ильи Семеновича в две с небольшим сотни страниц — там, где хочется многообразных подробностей и собирательства, и заведования Третьяковкой — хочется намного больше цитат из писем, его собственных и к нему обращенных, деталей не отдельных, а хроникальной неспешности. Хотя следует признать, что это желание уже обращено к другой книге, поскольку книга Семеновой — скорее, очерк с беглыми характеристиками, с балансировкой рассказа о разных сторонах жизни Остроухова — представить его целиком, одной фигурой.

Если хоть немного приглядеться к его биографии, то открывается удивительная жизнь, никак не вмещающаяся в расхожий «купеческий» образ. Сын елецкого почетного гражданина, из купцов, Остроухов готовится отцом по коммерческой части — определяется в московскую академию, но с подростковых лет стремится совсем к другой жизни — и делает это, как и все в своей жизни, с невероятной энергией. Он и с Мамонтовыми знакомится своеобразно — шестнадцатилетним юношей обращаясь в книжный, чтобы напечатать свои «Популярные очерки из жизни птиц Средней России» (это ведь 1872 год, эпоха естественнонаучных увлечений — а для Остроухова соединяются его раннее увлечение естествознанием и постоянный интерес к природе: как художник, он не только состоится, но и до последних лет будет оставаться именно пейзажистом). И входит в мамонтовское семейство через книжные и художественные интересы — входит так плотно (во всяком случае, на свой собственный взгляд), что надеется даже породниться, но в итоге, не найдя у своей избранницы взаимности, женится на Боткиной, став частью этого мощного — и славного в русской истории — клана.

© Слово/Slovo

Анатолий Мамонтов, издатель, владелец одной из лучших в России типографий (в ней, замечу попутно, будет выходить собрание сочинений Самарина — что само по себе свидетельство достоинств печатни при внимании Самариных к материальной стороне книги; там же отпечатан и словарь Даля), — так вот, Анатолий Иванович обратит юного Остроухова к философии, музыке, искусству. Сойдясь с Мамонтовыми, он откроет в себе художественное призвание, сдружится с Репиным, станет хорошим знакомым Поленова, до конца жизни Серова обретет в нем ближайшего к себе человека — и затем поедет в Петербург учиться живописи.

Он будет наделен многими дарами — и в сочетании с громокипящей натурой будет неспособен сосредоточить себя на чем-то одном: ему слишком многого хочется одновременно — и отказ от чего-то ради другого, думается, воспринимается им как обеднение себя, сокращение реальности. Добившись уважения и известности как живописец, он занимается и историей искусства, имея возможность месяцами бродить по лучшим мировым собраниям, и — через Боткиных сроднившись с Третьяковыми — сделается в последние полтора десятилетия жизни П.М. его правой рукой в деле пополнения собрания, и сам собирает собственную коллекцию — столь же разнородную, как его интересы, от египетского саркофага до этюдов русских художников, которые выпрашивает, выманивает, требует от всех, с кем знаком.

Ему нравится свой собственный образ: он явно любуется собой, свой размашистостью, громким голосом, некоторым «самодурством» — и возможностью не сдерживать себя, быть свободным в пристрастиях и антипатиях, упрямым — и смелым: способным не отказываться от того, что считает верным, даже если остается в одиночестве.

После смерти Третьякова фактически возглавив галерею, он окажется двойственным, как рубежная фигура: в противостоянии консерваторам, отвергающим все после передвижников, стремящихся «законсервировать» галерею, и затем — в неприятии Грабаря и его реформы Третьяковки в 1913 году за нарушение развески, оставленной основателем. Он — слишком «любитель», чтобы принимать новые музейные решения или вырабатывать свои собственные, и при этом — глубокий, хорошо и многое понимающий любитель, чтобы не находить — на ощупь, интуитивно — собственных решений. В его восприятии галерея все равно остается именно частным собранием — продолжаемым тем же кругом Боткиных, Зилоти и т.д. — с сознанием общественного значения совершаемого дела, но со свободой от отчета перед кем-то в своих действиях.

Остроухов дважды пережил крушение логики собрания — сначала в Третьяковке, когда Грабарь перевесит все, создавая из галереи музей, а потом и в своем собственном собрании. С 1909 года он станет одним из первых энтузиастов изучения и собрания русской иконы как художественного произведения — и за несколько лет, пока еще для большинства эта ценность иконы будет оставаться непонятной, соберет уникальную коллекцию. Собрание его получит общее признание: Грабарь будет даже думать просить Остроухова написать об иконе для своей «Истории русского искусства», но в конце концов благоразумно откажется от этой затеи — и соответствующие разделы напишет молодой Павел Муратов, много времени проведший в особняке Остроухова в Трубниковском переулке (и оставивший уже в эмиграции ценные воспоминания о владельце). Реквизированное после революции, оно будет объявлено музеем имени своего бывшего владельца, ставшего теперь его хранителем и заведующим (и сохранившего благодаря этому две комнаты в своем особняке). Но в 1926 году, уступая времени, Остроухов смирится с изменением экспозиции — в порядке по странам, векам и т.д. — смирится, понимая, что нет возможности противостоять, хотя знающим современникам будет понятна утрата: ведь его собрание, не очень большое, никак не равное публичному музею, выстраивалось на перекличках эпох и стран, соположении на первый взгляд разнородного, где Мане учил видеть в иконе XV века то, что без этого соседства глаз не схватывал, — как и, наоборот, икона открывала незнакомое, новое во французах XVIII века или нюрнбергской резной скульптуре.

Остроухов доживет до 1929 года обломком старой Москвы — большим, тяжелым, в художническом берете, редко далеко выходящим из своего дома, с больной ногой, с ухаживающей за ним Надеждой Петровной, нянчащейся, как с ребенком, за сорок с лишним лет привыкшей к его капризам и домашним сценам. Кажется, что он умирает совсем стариком, — хотя ему был лишь 71, не такой уж большой возраст. Но здесь успело поменяться все, а он был именно воплощением — не купеческой Москвы, но одной из ее сторон: «Кюба», «Славянского базара», совещаний гласных Московской городской думы, тем, кто по стилю и образу своему уже в 1910-е представал, скорее, отсылкой к былому — тем временам, когда от мужчины требовалось выглядеть «солидно», то есть стараться производить впечатление в период от 25 до 40 старше своего возраста.

Н.Ю. Семенова. Илья Остроухов: гениальный дилетант. — М.: Слово/Slovo, 2020. 240 с.

Понравился материал? Помоги сайту!