30 апреля 2019Литература
82160

«В моей утопии секса нет, есть какая-то другая близость»

Оксана Васякина о стихах, любви и феминизме

текст: Оксана Васякина, Екатерина Писарева
Detailed_picture© Евгения Яхина

В 2017 году в материале «Два текста о насилии» COLTA.RU опубликовала стихотворение Оксаны Васякиной «что я знаю о насилии». В ближайшее время в проекте Ильи Данишевского «Ангедония» (издательство АСТ) выходит книга Васякиной «Ветер ярости», где публикация поэтических текстов сопровождается автокомментарием — в рамках беседы автора с журналисткой и книжным блогером Екатериной Писаревой. Мы выбрали из этих разговоров фрагмент, относящийся к тексту «что я знаю о насилии».

Текст печатается в авторской редакции.

— Этот текст [«что я знаю о насилии»] я написала в метро, я пыталась справиться с панической атакой, спровоцированной ПТСР [посттравматическое стрессовое расстройство]. Я знала, что есть универсальное средство избавления от Панической Атаки — считать от ста до нуля и обратно. Мне кажется, обстоятельства написания этого текста вшиты в него, поэтому нет смысла описывать ситуацию...

— Хорошо. А ты помнишь момент, когда ты вообще начала писать стихи?

— Мне было 14 лет, я была рэпершей и писала рэп. И первое мое стихотворение — текст рэп-песни, которую я так и не исполнила.

— О чем она была?

— О времени. Там фигурировали образы — песок и вода, вот это вот все, присущее 14-летнему подростку, который сталкивается с миром и пытается понять, что вообще в нем происходит. Мою песню никто не услышал. Не знаю, что произошло тогда, но помню, как стояла на сцене в школьном актовом зале с микрофоном в руке, в уши бил написанный мной специально для этой песни минус, но я не могла сказать ни слова, я стояла и стояла, из зала на меня все смотрели, а я смотрела себе под ноги и сгорала от стыда. Когда музыка уже почти закончилась, я сказала в микрофон, что вот и вся песня, и ушла со сцены в слезах. Я перестала писать стихи после того случая, а потом снова начала, но уже в 19 лет.

— Что же такого произошло в твои 19?

— Любовь, конечно же. Дикая неразделенная любовь. Это был такой период в жизни, когда я очень сильно уставала, потому что работала на двух работах одновременно. Два дня подряд я стояла за барной стойкой, еще по 12 часов работала в магазине молодежной одежды — это был год, когда я жила в Новосибирске и мне надо было снимать квартиру…

— Ты начала с рэпа, который сейчас активно отвоевывает территории у поэзии. Как ты вообще относишься к современному рэпу?

— Теперь я больше люблю «Гражданскую оборону», чем рэп (смеется). Я всегда слушаю новую музыку, стараюсь следить за поп-культурой. Мне очень нравится молодая музыка, Монеточка, «Ритуальные услуги» и т. д. Из рэперов мне больше всего нравится Хаски, потому что то, про что он поет в целом, мне знакомо, мне близок его пафос, у него даже есть песня про тайгу (смеется), но я посмотрела несколько его интервью, и мне кажется, он заигрывается, когда строит из себя утырка. В целом, вся рэп-культура — мизогинична, поэтому меня передергивает от первого альбома Фэйса и песен Фараона, я мечтаю о рождении феминистского лесбийского рэпа, вот такой рэп я хочу слушать. Про то, как девчонки ходят по улицам и целуются и кайфуют.

Оксана много смеется, рассказывая про юношеские воспоминания и свои ожидания. Когда говорит о рэпе, то взгляд ее становится почти мечтательным — феминистский лесбийский рэп выглядит заманчивым и явно нравится ей как идея. Когда я возвращаю ее своими вопросами в прошлое, она заметно грустнеет, задумывается. И чем ближе мы к разговорам о травмах, первой серьезной любви и настоящих разочарованиях, тем серьезнее становится Оксана, тем длиннее паузы между предложениями, тем собраннее она становится — будто готовится идти на войну.

— Ты родилась в Новосибирске?

— Нет, в Усть-Илимске, это Иркутская область. После школы я переехала в Новосибирск, не поступила в университет и осталась работать.

 — А куда поступала?

— В театральный. Училась я очень плохо, мне было неинтересно. В то время в семье была очень сложная ситуация, я уходила из дома, пила пиво в подъезде, слушала сначала рэп, потом начала слушать «Гражданскую оборону», на самом деле я и сейчас ее слушаю по утрам, в общем, таких подростков называют трудными. Мне было не до учебы, надо было как-то выживать. И в 11-м классе мне сказали, что все одноклассники уже придумали, кем они будут, когда вырастут, а я, конечно, даже не задумывалась об этом, мне было важно сбежать из Усть-Илимска и, желательно, как можно дальше. Я вспомнила, что с подготовительной группы детсада участвовала в спектаклях (мне всегда давали роли Бабы Яги и всяких страшных персонажей), и подумала: «Почему бы мне не пойти в театральный? Я не боюсь сцены, с математикой у меня все плохо, а русский и литературу как-нибудь сдам… Решено». Мне казалось, что так будет проще. В итоге прошла почти все вступительные туры и дошла очередь до последнего. Он был трехчастный: прочитать стихотворение/басню, спеть песню и станцевать танец. Первые два прошли хорошо, а потом настало время танцевать…

— Это оказалось проблемой?

— Ну как сказать… Я всегда думала, что для поступления в театральный институт ты готовишь танец, приходишь, все смотрят, как ты здорово танцуешь, — и ты уходишь. И вот я готовила полгода танец...

— Какой?

— «Яблочко». Не знаю, почему он… Наверное, я подумала, что раз я такая бодрая, то по темпераменту он мне подходит. Готовилась долго. Мне даже нашли экзальтированную женщину, которая преподавала танцы в кружке, и она меня полгода учила танцевать «Яблочко». Чтобы ты понимала, Усть-Илимск — это такой город сопок, и ты все время, когда перемещаешься по нему, либо поднимаешься наверх, либо спускаешься. И когда я ходила танцевать, я проделывала большой путь. От дома нужно было спуститься глубоко в низину, а после занятия вскарабкаться по бесчисленному количеству лестниц обратно. Чтобы сократить путь, можно было идти через морг. И я ходила через морг, приходила на занятие, и эта тетка мне постоянно кричала, требовала: «Бодрее! Ногу выше! Как «Яблочко» танцуют?», и тут же срывалась, чтобы показать, как его танцуют. Если честно, я так и не научилась его танцевать. И вот стою я на экзамене, думаю, что сейчас мой выход. Стою, а на мне толстые, 60 ден, коричневые плотные колготки, потому что других нет, время — июль, туфли на каблуке-рюмочке под замшу за 500 рублей со сбитыми колодками, юбка-миди карандаш (которую мама сшила в 9-м классе, потому что нужно было форму), пиджак, а под пиджаком тяжелая, из синтетического атласа блузка матери, темно-синего цвета, переливающаяся, жуткая... Стою и потею. А я сейчас-то неуклюжая, а тогда была совсем неуклюжей. И тут еще и «Яблочко». И вот режиссер мне говорит: «Сейчас тебе будут играть «Цыганочку», и ты покажешь мне страсть. Сначала покажешь мне горе цыганочки, а потом изобразишь радость цыганочки». Я сняла туфли эти мерзкие, стою и понимаю, что превратилась в онемевший кусок, потому что я ничего не могу — меня настолько напугало его требование, что я просто села на стул и поделала что-то руками; единственное, чего я хотела в тот момент, это сбежать или просто исчезнуть вместе со всеми этими туфлями и колготками, а он говорит мне: «Где твоя страсть?!» Я корячилась там, как могла, но ничего не получилось. И, конечно, на следующий день я пришла, а моей фамилии в списках не было. Нацыганилась.

<...>

© АСТ

— А как отреагировали на твой провал родители?

— Мать начала звонить и плакать в трубку: «Возвращайся в Усть-Илимск», мне было негде жить, но я отказалась возвращаться, сняла квартиру вместе с подругами, отдала за первый месяц скопленные на усть-илимских подработках деньги. Как сейчас помню, в месяц мы платили 7 тысяч рублей, моя доля составляла 2 тысячи. Подруга Оля случайно увидела объявление на кофейне — искали официантку, я прошла собеседование и начала работать. Это была сеть кофеен Traveler’s Сoffee, условия и зарплата были ужасные, но мне хватало на все, я умею жить очень экономно. Кофейня на станции метро «Студенческая» была моя самая любимая, я там работала бариста два года, сейчас ее закрыли, я обнаружила это совсем недавно, когда копалась в гуглмэпе. Очень странное чувство, как будто вырвали зуб.

— А как ты оказалась в Москве, в Литинституте? Почему решила туда поступить? В него-то не от безвыходности же?

— Мне кажется, вся моя жизнь — это история безвыходности. Когда ты попадаешь в безвыходную ситуацию и тебе надо что-то решить, ты понимаешь, что старые лыжи не едут — переобуваешься в другие лыжи, они не лучше, чем были прошлые, но они едут какое-то время… Я писала свои стихи о любви, смерти. Они были очень плохие, я совершенно не представляла себе, что такое современная поэзия… В школе я писала рифмованные, а в 19 лет это были уже не рифмованные, но больше похожие на то, что делают сейчас эстрадные поэты, участвующие в слэмах, и сетевые поэты.

— Так как получилось так, что ты вошла в литературное сообщество — да еще и с (как ты говоришь) плохими стихами?

— В Новосибирске я познакомилась с литературным критиком Леной Макеенко, которая делала фестиваль «Поэмания», Лена прочитала мои стихи и сказала: «Поучаствуй в поэтическом слэме». Сначала это был внутренний новосибирский слэм, а потом в качестве приглашенного гостя приехал Андрей Родионов. Это был, по-моему, 2010 год или 2009 год, когда у меня произошла встреча с современной поэзией и я, если честно, была шокирована. Когда я прочитала стихи Линор Горалик, Станислава Львовского, Елены Фанайловой, группы «Орбита», когда я встретилась с этими текстами, то поняла, что это тот звук, который всегда во мне был, но я не знала, как его выразить.

— И это они научили тебя «выражать»?

— Я была человеком, очень восприимчивым ко всему новому, мне, видимо, очень хотелось попасть в другой мир из того, в котором я жила, и эти стихи оказались для меня мостом в него. Лена привезла в Новосибирск многих: Дмитрия Кузьмина, Сергея Тимофеева, Марию Галину, еще кого-то, кажется, Василий Чепелев был даже, я была поражена и не понимала, куда я попала, даже не могла слушать стихи, которые читали со сцены, этот фестиваль меня оглушил. Я участвовала в том слэме и заняла второе место, кажется. А потом у меня случился странный момент в жизни, я бросила все…

— Бросила?

— Предыстория: мои мать с отцом развелись, когда мне было девять лет, а когда мне было 19, я решила, что надо познакомиться заново с отцом. Я поехала в город Астрахань, это как раз совпало по времени с моей историей со слэмом. Мой отец был дальнобойщиком, я приехала к нему сначала во Владимир, он встретил меня на вокзале, посадил в свою фуру, и мы поехали в Астрахань. Мы ехали почти две недели, он загружался и выгружился в разных городах, несколько дней мы стояли под Рыбинском, потому что он должен был везти трубу, которую выкапывали какие-то предприниматели из бывших совхозных полей, короче, воровали трубу, вот мы стояли и ждали, пока эти предприимчивые ребята пригонят трактор, чтобы выкопать трубу, а трактор застрял в песке и не мог проехать. Потом трубу все-таки выкопали. Помню, как мы стояли в огромном поле, оно было до самого горизонта. У нас был с собой котелок, тушенка, много хлеба и сгущенное молоко, да, было еще много чая и сигарет. И вот мы стояли в поле, когда мне надоедало читать книгу, я вылезала из «МАЗа» и шла в любую из сторон, пока огромная грузовая машина не становилась игрушечного размера, а потом возвращалась.

— Вы разговаривали с отцом во время вашей поездки? Она вас сблизила?

— Нет. Он вообще не был очень разговорчивым человеком. Нас вообще ничего не могло никогда сблизить, потому что мы оба оказались безъязыкими, как камни. Отец всегда очень жалел о том, как все сложилось, а когда пил, говорил, что у него была только одна семья — я и моя мать, но при этом понятно, что у них все было очень плохо друг с другом и ничем хорошим это не могло кончиться. И — такой спойлер — перед своей смертью отец два года жил вместе с матерью, он вернулся к ней. И когда я приехала из того странного путешествия, мне кажется, у меня произошел такой шифт — я поняла, что я не могу больше жить в Новосибирске, работать на двух работах и делать то, что я делала до этого.

— А что ты делала до этого помимо работы?

— У меня был молодой человек, с которым мы проводили всякие рейв-вечеринки. И я поняла, что это не моя история, и я к тому моменту переехала в странную квартиру к своим знакомым, где часто останавливались всякие путешественники. И как-то раз приехал молодой человек, который сказал: «Я еду автостопом в Казахстан, ты можешь поехать со мной». Я быстро уволилась со всех работ, взяла расчеты, попросила подругу-коллегу, чтобы она взяла на хранение мои вещи. Когда она приехала за вещами на машине, то сказала: «Оксана, ты сошла с ума, что ты делаешь? Ты видишь этого странного чувака первый раз в жизни и едешь с ним в Казахстан!» А я сказала, что мне нормально.

— Тебе совсем не было страшно?

— Нет. Мне было понятно, что надо ехать в Казахстан, какие могут быть вопросы? Ты просто собираешь свои пожитки, покупаешь рюкзак, теплую куртку и едешь. К миру нет никаких вопросов, ты просто понимаешь, что все надо менять и сейчас — самое время. Дорога была тяжелой, потому что это… это Казахстан. На границе было очень холодно, мы ночевали в палатках, а на улице — пять градусов, все покрывалось инеем ночью. А когда на юг едешь — теплеет. Время — октябрь. Ехали мы из Новосибирска по степям, я смотрела на мир. А этот парень с Алтая, ехал по своим делам — он занимался производством бубнов…

— Ритуальных?

— Да, он такой алтайский шаман, который занимается продажей и производством бубнов. И ехал к своим алматинским коллегам, чтобы обменяться с ними опытом. Да, я приняла решение поехать вместе с ним, но быстро поняла, что делать мне в Казахстане совершенно нечего, хотя Алма-Ата стала одним из моих любимых городов. Мы остановились у местных бубноделов, один из них видел, что я чувствовала себя потеряно, и когда я сидела и курила под деревом, подошел и сказал мне, что в 100 км от Алма-Аты живет шаманка, и я могу съездить посмотреть, потому что это интересно. Я не задумывалась, собрала вещи, села на попутку и поехала. Когда я туда приехала, меня выбросили на трассе, а поселок находился в трех или четырех километрах. И на трассе я заметила, что стоит нулевой километр — решила, что обнулилась, это был мой нулевой километр. И от него шла пешком все эти четыре км. Я тогда выглядела как хиппи двухтысячных, у меня были длинные дреды. Прихожу я такая, спрашиваю, где живет шаманка, ведьма. Мне говорят. Естественно, как полагается в страшных сказках, ведьма жила на краю села, потому что все самые страшные люди живут ближе к лесу. Я пришла к ней и сказала «здравствуйте». А она не говорит по-русски, говорит только по-казахски. Когда ты говоришь ей: «Апа (бабушка), я не понимаю», — она отвечает: «Слушай сердцем».

— Ты же была не единственная ее гостья?

— Там была куча людей, которые приезжают работать, читать Коран. Это такое своеобразное направление ислама (они называют его суфийским), очень старое, первобытное, с жертвоприношениями. И апа тебе сразу дает местное имя, и ты сразу начинаешь встраиваться в эту систему, жить вместе — там все спят на полу, вповалку, в одеялах. Каждый день надо пасти овец, разгребать коровники, делать всякие разные вещи, которые делают люди в деревнях. Я стала жить у апы, она побрила меня, я была лысая, потому что она всех бреет.

— Это необходимость?

— Можно отказаться, она не будет настаивать, но я решила: «Почему нет, если по полной — надо по полной». И я осталась там. Каждому приходящему к ней шаманка дает свой срок, но он может меняться. Мне она сказала: «Живи три месяца», но не тут-то было. Там, на горе, где я пасла баранов, ловил телефон. И вот как-то я поднялась на гору, распустила баранов, и тут мне приходит эсэмэска от Андрея Родионова. И он пишет: «Оксана, здравствуйте. Я не мог вас найти, пытался всеми путями, и тут наконец нашел». А я же в другой стране, потому номер поменяла… В общем, он писал, чтобы пригласить меня на слэм. Я смотрю на этих баранов, думаю: «А зачем мне этот слэм, если я решила пойти по духовному пути?» А потом спустилась с горы, начала копать в коровнике навоз, и тут мне будто голос с неба говорит: «Езжай». «Ок», — решила я, воткнула вилы в навоз, собралась и поехала. Вернулась в Новосибирск, взяла свои вещи и поехала в Пермь, где был тогда культурный центр. И вот в Перми на фестивале я познакомилась с московскими людьми, мы сидели в шесть утра, пили водку в ресторане гостиницы, и мне говорят: «Что ты сидишь в своем Новосибирске? Приезжай в Москву, у нас есть Литературный институт, там можно жить бесплатно». Я думаю: «О, то, что нужно». Я собралась, подала документы в Литинститут и поступила в него. И так я оказалась в Москве. Вот такая магическая история.

<...>

— Если говорить о мистике, ты помнишь момент, когда тебе показалось, что ты столкнулась с чем-то мистическим?

— Да, во-первых, есть моменты, которых я не помню и мне рассказывали. У меня есть крестная Женя, и когда я была маленьким ребенком, она часто бывала у нас дома. Женя всю жизнь занимается парусным спортом и верит в духов природы, разговаривает с камнями… при этом она такая…пиратка. И она всегда открыто относилась и к детям, и к новому опыту. Она рассказывала, что когда мне было годика четыре, я приходила к ней и говорила, что видела в доме человека, ростом с меня, но при этом он был старик, а мать не верила, отмахивалась. А Женя верила мне. Естественно, все думали на домового — мы жили в Усть-Илимске, таком закрытом городе, где верили в домовых. Это в Москве сложно в них поверить, а там мы жили в лесу, Усть-Илимск начал считаться городом не так давно, по сути, моя мама — первая горожанка в нашей семье, а семья у нас такая…

— Это был единственный прецедент столкновения с мистическим?

— Вторая история произошла, когда мне было 10 лет. Наш город стоит на сопках, все пятиэтажные хрущевки на деле были шестиэтажными, они ведь на горе, и поэтому на скате есть еще квартира. Короче, подвальные квартиры. И, как правило, в таких квартирах жили самые бедные люди, со сложной судьбой. И вот у нас в подвальном помещении жила семья: не было понятно, кто кому отец, кто кому мать, чьи дети, вообще непонятно, кто кому приходится. Они постоянно пили, дрались, крайнее проявление неблагополучной семьи, от старших до самых маленьких. И у них был мальчик Руслан, он был самым задиристым, мы с ним всегда враждовали. И вот однажды ночью мне снится сон, будто он стоит у дома, по колено в луже, и говорит: «Иди ко мне», а я говорю: «Не пойду». Через два дня выяснилось, что Руслан пропал и его нашли в луже около дома утонувшим. Я намного позже об этом узнала. Такая странная история, может быть, я ее придумала, сейчас я могу найти тысячу объяснений этому сну.

— Расскажи, а чем занимается твоя мать?

— Мама работала на заводе, а сейчас она пенсионерка. У нее рак, и она его переживает. С 18 лет она работала на заводе и была совершенно обычным человеком, насколько можно себе представить среднестатистическую женщину, которая работает на заводе, вечером смотрит телевизор, готовит щи, а по ночам, когда ребенок заснул, ходит в бар. Мы все были простыми людьми. Мать всегда очень хотела, чтобы у меня было высшее образование, ей казалось, что это путевка в будущее.

— А у нее было какое-то образование?

— Мама закончила Фазанку, так называлось техническое училище, и ездила каждый год в город Братск на переквалификацию. Меня всегда удивляла ее работа. Представь себе: метров 20-30 высота, ты сидишь в кабине, по конвейеру мимо тебя ползет доска, и ты ее оцениваешь. Перед тобой всего лишь четыре кнопки, и ты всю свою жизнь, в течение 25 лет, нажимаешь эти четыре кнопки. Есть вторая опция: выходить на край конвейера, потому что, когда доска идет, она же неровная, и происходят завалы, и вот ты либо разбираешь завалы, либо нажимаешь на кнопки. Я с детства смотрела на свою мать и не понимала, что у человека внутри, такого человека — который нажимает на эти кнопки. Там какое-то сложное зрение и чувство времени получается, наверное. Она родила меня в 20 лет, я ребенок по залету, меня могло не быть — отец решил меня оставить. Когда мать забеременела, они просто встречались — мать предложила сделать аборт, но решили, что сыграют свадьбу. Когда порядочные люди женятся по такому поводу, это плохо.

— А кто твой отец? Какой он? Он всегда работал дальнобойщиком?

— Папа был таксистом и дальнобойщиком. Правда, у нас в семье всегда был культ чтения, у отца дома всегда были книги, и самое яркое воспоминание из домашнего быта при отце (и когда я к нему ездила, это не изменилось): он когда ест — читает, смотрит телевизор — читает, и даже в туалете стояли стопки книг. Он читал все, что ему попадалось на глаза. Еще любил газеты. В рейсе он останавливал фуру у киосков, чтобы купить свежие газеты. Я думаю, он в этой своей любви к чтению и газетам был очень советским человеком. И Горький... Горький был его любимым писателем, в его фигуре для моего отца воплощался идеал творца «из народа», он всегда мне говорил, что писатели должны быть босяками, такими же бедными и работягами, как мы. И должны писать для босяков, для рабочих и крестьян. Я понимаю, что советская пропаганда сделала свое дело, но мой отец был живым человеком, которого эта пропаганда слепила. А он слепил меня, поэтому для меня всегда было важно писать понятные стихи, и я это делаю…

Оксана задумывается, долго молчит. Мы решаем сменить тему.

— Когда мне попала в руки книжка «ветер ярости», она была крошечной брошюрой с обложкой, если я не ошибаюсь, нарисованной от руки. Почему ты изначально захотела напечатать эту книгу на принтере, как самиздат, а не предложить в издательство? Это такой протест?

— Там было две причины. Я боялась. Когда я написала этот текст, он лежал у меня месяца два, и не показывала никому. Мне было страшно, я понимала, что когда его прочитают, начнется что-то необратимое, еще я боялась, что меня не поймут и начнут травить. И потом случился скандал с одним феминистским фестивалем, в ходе этого скандала, хедлайнер фестиваля, обрати внимание, мужчина, начал травить меня в своем Фейсбуке и писать, что я плохая феминистка и плохая поэтесса. И текст разлетелся по Интернету, и на волне мощной феминистской поддержки я решила его печатать. Это надо было сделать очень быстро, рассчитывать на поэтические издательства было бессмысленно, нужно было что-то предпринимать! Я написала подруге — Алене Левиной — и она мне сделала макет. Потом я позвонила нескольким типографиям, и они назвали мне суммы, для меня запредельные. В итоге я посчитала, что принтер дешевле купить, попросила Алену сделать версию для печати на принтере, она сделала. Я заказала в Интернете принтер, купила бумагу, самую дешевую, офисную, и начала печатать. Все.

— Какой тираж самиздатского «ветра ярости»?

— На данный момент я напечатала около 2500 экземпляров. Кстати, Алена сразу сделала мне PDF-версию, мы ее сразу выложили в Вконтакте, и она до сих пор там.

<...>

— Расскажи про свою первую любовь? Ты сказала, что как-то писала любовные стихи?

— Я до сих пор пишу любовные стихи. И «ветер ярости», и «Кузьминки», и «Сибирь», и «Проспект Мира» — это все стихи о любви. Кажется, Данишевский сказал однажды, что моя Сибирь — это филиал ада, но я считаю, что это стихи про большую любовь. У меня очень сложные отношения с любовью.

— Насколько сложные и что ты подразумеваешь под «сложностью»?

— Есть два нюанса. До двадцати пяти лет я встречалась с мужчинами, но теперь я считаю себя лесбиянкой. Мужская линия у меня совершенно не прописана — как в жизни, так и в текстах. Сколько бы у меня ни было мужчин, я не помню о них ничего. Я готова вспомнить кто, зачем, как и что, но сказать, что я этих людей любила или хотя бы знала, я не могу. Недавно разговаривала с подругой, и она сказала: «Я не хотела быть с этим человеком, я хотела быть этим человеком». И это две разные вещи. И я понимаю, что все мои отношения с мужчинами были странными и социально обоснованными.

— Навязанные обществом?

— Это называется принудительная гетеросексуальность. Я родилась в маленьком городе, в простой семье, где слово «лесбиянка» я узнала очень поздно. Усть-Илимск — это место, лежащее среди зон, и там много тюремных мифов и там чаще можно встретить слово «ковырялка»…

— Что это?

— Так называют лесбиянок в тюрьме. В тюрьме женщины по разным причинам становятся лесбиянками. И первое слово, которое я узнала, было «ковырялка». Подошла к маме и спросила, что это такое. Я была чуть ли не в первом классе и еще не знала слово «секс». Мама сильно растерялась, но попыталась ответить: «Понимаешь, бывают такие ситуации в жизни, когда женщины сидят в тюрьме и у них же нет мужчины, а надо как-то справляться…» Я сделала вид, что поняла. И сейчас, последние года три-четыре, я занимаюсь ретроспективным осознанием себя. В 25 лет у меня появились более-менее серьезные отношения с женщиной, а до 25 лет я понимаю, что со всеми моими знакомыми девушками, с которыми я дружила, — с ними была история не про дружбу, это было про другое.

— А расскажи про самое большое разочарование в жизни?

— Когда я поступила в Литинститут, у меня появилась подруга, она была совершенно прекрасная — Полина, — и она с детства увлекалась Серебряным веком. Делала по Одоевцевой выставки, изучала мемуары. Я тогда только приехала из Новосибирска, и что такое делать выставки, совершенно не понимала — как люди берут что-то из головы, а потом делают выставки и вообще зачем они это делают, если можно и так жить? Меня она восхищала, Полина была особенная. Мы вместе путешествовали, она научила меня кататься на велосипеде, мы вместе попадали в разные переделки, готовились к сессии, пили ликеры на задних партах... А потом она почему-то начала заниматься детскими праздниками. Я всегда думала, что она будет крутой исследовательницей, заниматься наукой, и вот у нас перестали ладиться отношения. Произошел ценностный раскол, я уже поняла, что хочу заниматься современной поэзией, я читала, а она начала делать капкейки, это такие кексы с кремом и блестками, и вот это вот все. И вот однажды я все поняла. Мы сидели в общежитии Литинститута в комнате поэта Никиты Сунгатова с Дашей Серенко, Галей Рымбу и Степой Кузнецовым и обсуждали фестиваль поэзии, который вместе готовили. В общежитии были кровати с панцирными сетками, я сидела на одной из них и качалась. Я качалась-качалась и тут остановилась и все про себя поняла. Все обратили внимание на то, что я перестала смеяться и задумалась, закричали: «Васякина, ты где?» А я поняла, что я все это время любила Полину! Я ей звоню: «Нам нужно срочно поговорить». Дождь, какая-то слякоть, холод, мы с ней встречаемся в Лите, садимся на лавочку напротив приемной комиссии, я говорю: «Я поняла, что я тебя люблю». Она о∗∗ела и ответила: «А я тебя нет». Я ей пыталась объяснить, что для меня стало все прозрачно, вся моя жизнь стала очень простой понятной вещью…

— А до этого ты встречалась только с мужчинами?

— Ну у меня были какие-то мутные истории с женщинами, болезненные…

— И как на твое признание отреагировала Полина?

— Она предложила обсудить это позже, когда все уляжется в моем сердце. Через две недели я вызвала ее на разговор, а она к тому моменту жила со своим молодым человеком. Я говорю: «Полина, я все решила, я тебя люблю, давай жить вместе». А она ответила: «Я тебя не люблю, уходи из моей жизни! Если я когда-нибудь полюблю женщину, это будешь не ты!» Это было очень больно. Иногда я мониторю ее страницу в Фейсбуке, ей посвящен один текст в книжке «Женская проза» и все. Это была моя первая осознанная мощная любовь. И большое разочарование.

— Как ты смогла это пережить?

— Мне кажется, я до сих пор не пережила. Мы — это кладбище наших любимых… Для меня это было большим потрясением, может быть, сейчас я закрываю для себя эту историю, но вчера я ехала в метро и увидела девушку, похожую на нее. Выскочила из вагона, побежала за ней и увидела, что это не она.

— Ты разочаровалась?

— Нет. Первое чувство было — «хочется увидеть»… Мы, конечно, виделись после того разговора, но не говорили. Сидели в институте за разными партами. Я жутко злилась на эти ее капкейки, агентство свадеб и детских праздников, думала: «Ты! Растратила себя на капкейки! Как ты могла!» Конечно, я понимаю, что капкейки тоже нужны людям, возможно, даже больше, чем современная поэзия…

— Помнишь, как у Цветаевой в «Нездешнем вечере»: «Стихи нужны как десерт, если десерт кому-нибудь нужен».

— Именно. А потом, когда я защищала диплом, я подарила ей свою книжку — мой диплом был книгой. Я подарила и на той странице, где был текст про нее, написала: «Это твое стихотворение». Это была «Женская проза», вышедшая в 2016 году весной. А потом я написала «ветер ярости».

— Тебе не страшно было признаться Полине в любви?

— Нет, я же любила, зачем мне бояться? Меня колбасило, мне было вообще не до страха. Я была на краю открытия, и я надеялась на взаимность, надеялась, что она тоже все поймет про себя, и мы все поймем… Меня не беспокоило ничего. Мне было важно ей сообщить.

— Как происходит осознание того, что ты гомосексуальна?

— Я вспомнила буквально недавно историю. Мне было девять или восемь лет, каждое лето моя мать ходила загорать на водохранилище. И как-то раз она взяла с собой меня и пошла загорать со своей подругой и ее дочерью. Эта дочь была старше меня немного, и я не знаю, кто эта подруга и как их звали. Я помню только одно: как эта девочка опускается на потертое советское покрывало и в ярком свете сибирского солнца я вижу ее поясницу — и больше ничего. Я помню, я сделала ей замечание: «Ты ложишься как олененок».

— Это как?

— Когда оленята ложатся, они сначала опускают передние лапы, а потом задние — вот и она также ложилась сначала на руки, потом укладывала зад. И я очень хорошо помню эту поясницу и то, как она укладывается как олененок — я понимаю, что это мой первый опыт столкновения с женским телом, совершенно потрясающий, но я ничего не помню, кроме этого. А сейчас я могу ретроспективно делать засечки. В 14 лет у меня появились влюбленности и желания, но я понимала, что так люди не делают — мальчики живут с девочками, и если тебе нравится девочка, то в тебе что-то не так и ты пытаешься себя скрыть. И потом ты живешь как все, пока не встречаешься с большой своей любовью, от которой тебя колбасит. И нужно понимать еще, что когда ты живешь в маленьком городе, там невозможно быть лесбиянкой. Или возможно, но очень сложно и страшно.

— Сложно ли в современной России быть лесбиянкой?

— Конечно, быть лесбиянкой или геем сложно. Меня тут сейчас брали на работу, и я подумала: а если они посмотрят мои соцсети? Я даже подумала, может, скрыть? Одно время я работала с детьми и страшно переживала, потому что в 2013 году вышел этот дурацкий закон о запрете пропаганды гомосексуализма. Я не помню, сколько на тот момент я работала с детьми и на проектах разных, но я понимала, что тяжеловато будет все объяснить. Дети-то все прекрасно открыты, но родители бывают разными. И когда я каждый раз встречалась с родителями, я немного парилась, думала, понимают ли они, что я лесбиянка. То, как работает закон внутри нас, любопытно — вот закон появляется, и ты начинаешь заниматься самоцензурированием, перестаешь что-то говорить, умалчиваешь. Я думаю, что замужняя женщина, когда устраивается на работу, не скрывает свой статус отношений Вконтакте, и даже не думает о том, как к ней отнесутся новые коллеги из-за того, что она замужем. Она просто идет, устраивается и работает. А когда ты лесбиянка в России, ты смотришь на людей и ждешь, что они скривят лицо или еще что-то такое сделают.

— Твои родители знают о твоей ориентации?

— Мама знает. А когда умер мой отец, я окончательно поняла, что я лесбиянка.

— Ты не думала о том, что все эти мутные, непонятные мужчины в твоей жизни и ускользающая фигура отца — связанные истории?

— Может быть, я не пыталась психоанализировать, если честно. Я хожу на психотерапию, а не на психоанализ. Мать знает давно о том, что я лесбиянка. Когда у меня в 19 лет случилась драма с Жанной…

— Жанной?

— Я работала в магазине одежды, и у меня была Жанна. Жанна была очень похожа на Шейн из сериала «LWord». Это такая лесбиянка-Казанова, которая со всеми тусуется, забористая, эффектная. Она работала парикмахеркой и выглядела очень круто, многие лесбиянки ее копируют. Вот Жанна была похожа на нее, только была такой остепенившейся Казановой. Ее остепенила ее девушка Юля. А у нас с Жанной начался очень странный мутный роман, он ничем не закончился. Я страдала, мне казалось, что я ее люблю.

— Получается, что это было до Полины? И ты не понимала ничего даже после этой истории про свою ориентацию?

— Я понимала, что моя сексуальность расшатана.

— А почему ты решила, что ты лесбиянка, а не бисексуалка?

— Бисексуальность всегда дает шанс соскользнуть в мужскую историю, выйти замуж. Поэтому лесбиянки не очень любят бисексуалок. В общем, когда у нас с Жанкой был мучительный роман, я звонила маме и плакала. Так она все узнала.

— У тебя не было подруг?

— Были, которые наблюдали за этой историей. Я позвонила маме и сказала: «Жанка меня не любит!» Мама могла понять меня, потому что у нее своя история на эту тему — мама живет сейчас с мужчиной, мать которого ушла из семьи к женщине. А это были 70-е годы! Так что моя мама знала, что не только в тюрьме женщины бывают друг с другом. Но она все равно расстроилась, что не будет внуков, и что же делать. А потом это как-то все сгладилось, и когда мы начали жить с Аней, которая была до Лолиты, я ответила маме на вопрос, что у меня на личном фронте просто — «Аня». И все. Теперь мама мне звонит и спрашивает, как дела у Лолиты. Думаю, она в глубине души страдает, но принимает.

— Надеется, что ты одумаешься?

— Может быть. Она понимает, что не может меня контролировать. Я живу такую жизнь, и она моя. Я в 17 лет уехала из дома и не возвращаюсь туда.

— Мама понимает твою поэзию?

— Она не читает.

— Вы это обсуждали?

— Она читала только то, что я писала в подростничестве и подкидывала ей. Мне было важно, чтобы она читала и хвалила, но она до сих пор не научилась хвалить меня. Оказалось, что все, что я ей подкидывала, она читала, но ничего мне не говорила, я узнала об этом, когда уже была взрослой. Она всегда была холодна ко мне, таких матерей называют «функциональными» — она готовила еду, стирала одежду, короче говоря, все, что в нашей стране принято делать матерям. Но при этом она была эмоционально недоступным человеком, я никогда не понимала, любит она меня или нет. Сейчас моя мама не знает, кто я, и для нее я просто человек, который руководит книжным магазином. Последний раз мы виделись два года назад. Недавно я завела аккаунт в «Одноклассниках» и общаюсь с ней там. Присылаю ей фотографии, «привет-пока» — весь наш разговор.

— Ты рассказываешь ей о том, что делаешь?

— Она знает, что у меня вышла книга «Женская проза». Я боюсь, но у меня есть надежда, что, если она прочитает мои тексты, она что-то поймет про меня или даже про себя, но я думаю, что если она даже и поймет, она не даст мне об этом знать. Это нечестно по отношению к ней — я постоянно мучаюсь совестью.

— Почему?

— Мир, о котором я пишу, — это мир, в котором она меня растила и в котором она продолжает жить. В цикле «Проспект Мира» есть еще рефрен «мама скоро умрет». Я действительно это чувствую, она болеет, у нее рак, ты, наверное, сама знаешь, что раковые больные — непредсказуемые, они могут сгореть за полгода, а могут жить очень долго. И это странное чувство, время то сжимается, то, наоборот, растягивается, я чувствую эти два года ее болезни как бесконечное время, но, знаешь, пять лет, которые она еще проживет, я ощущаю как предстоящее мгновение. И это тяжелое чувство, чувство будущей утраты и чувство страха. Наверное, эту книгу я ей дам прочитать.

— Ты боишься, что это может ее ранить?

— Я не знаю, что могут сделать с ней мои стихи. Они могут ее поразить, у меня была мысль отправить ей зин, который был в проекте «ГраундЗинФеста», он в целом безопасный и красивый. А потом подумала — зачем? С одной стороны, я понимаю, что нахожусь в состоянии, когда время ограничено и она может не успеть прочитать, и я могу потом пожалеть, но, с другой стороны, я очень боюсь показать ей эти тексты. Каждое утро, когда собираюсь на работу, думаю об этом.

— Для тебя важен читатель?

— Мне очень важно, чтобы меня читали. Мне приятно, когда мне говорят, что мои стихи понравились, когда я получаю отклик.

— А представляешь, книжка дойдет до твоей матери…

— Она не ходит в книжные магазины…

 Я предлагаю Оксане поговорить об осознании себя и принятии своей ориентации — о том, чем (помимо прочего) пронизаны ее тексты. Спрашиваю, как на ее взгляд, зависит ли принятие от образования, от общего уровня продвинутости человека? Оксана отвечает не сразу.

— Мне кажется, нет однозначного ответа на этот вопрос. Очень многое зависит от информированности. Мои знакомые лесбиянки, которым сейчас около сорока, рассказывали мне, как, живя в маленьком городе в детстве, думали, что с ними что-то не так, а потом, в 90-е, когда в газетах стали появляться что-то типа досок знакомств и статьи, они начали понимать, что они не одиноки. Сейчас все немного по-другому, у нас есть Интернет, ты можешь все нагуглить и понять, есть куча пабликов, в которых тусуются представители ЛГБТ, там можно получить поддержку и познакомиться с новыми людьми. В конце концов, у нас есть Милонов, который в 2011 году начал охоту на геев, и после этого все медиа начали писать о гей-проблематике. Такие злобные политики тоже вносят свой вклад. Я не думаю, что образование как-то помогает осознать себя и принять, многие женщины живут в шкафу и страдают внутренней лесбофобией, имея кучу образований. Причем политические взгляды не являются определяющим фактором, среди лесбиянок полно правых и православных, тут скорее вопрос про то, как эти женщины себя саморепрезентуют.

— Феминизм спасает?

— Меня — да. До встречи с ним я жила и думала, что ни на что не способна, не способна работать на нормальной работе, не способна думать и говорить, не заслуживаю уважения и внимания. Женщин воспитывают как веник, стиральную и посудомоечную машину в одном теле, которое идет бонусом к мужику. Женская социализация начинается, как только определили пол плода — ты только родилась, на тебя уже розовое надели и начали сюсюкать.

— Феминизм учит самостоятельности и трезвости?

— Я смотрела на свою мать и о∗∗евала, на что она готова ради самого стремного мужика, лишь бы он только был рядом. Она не чувствовала себя целой без мужчины и была готова достраивать себя любым, даже самым ужасным насильником и альфонсом. Терпела унижения и побои, терпела ради того, чтобы он просто был в доме. Когда я начала читать феминистские тексты, мне открылся мир — феминизм дает супер-очки, и ты начинаешь как рентгеном просвечивать мир и понимать многие вещи.

— Это правда или миф, что феминистки — мужененавистницы?

— Многие оправдываются «я феминистка, но не мужененавистница»: женщинам не станет теплее от таких слов, теплее станет мужчинам, которые привыкли, что их обслуживают на всех фронтах, а женщины, которые себя так самопрезентуют, обращены к мужчинам. Феминизм для меня, в первую очередь, про то, как не ненавидеть и уважать женщин. Потому что культура, в которой мы живем, — сексистская и мизогинная. Мне кажется, быть феминисткой — это видеть, как устроен наш мир. Видеть, что у власти стоят мужчины, а мужчины не хотят быть наравне с женщинами, тогда никто не будет им стирать носки и подтирать сопли. Им это невыгодно, некого будет безнаказанно трахать без спросу и некого будет унижать. Прогрессивное литературное сообщество, где феминистская повестка очень сильна, к сожалению, по-прежнему обслуживают женщины. Но с литературным миром еще сложнее — здесь все заражены вирусом представления о гении, которого нужно любить и обхаживать.

— Относительно недавно на презентации журнала «Логос» была дискуссия «Есть ли секс при феминизме», которая продолжилась и в соцсетях. Вот тебе как кажется, есть?

— Секс — это патриархальная структура, в моей утопии секса нет, есть какая-то другая близость. Секс, который нам предлагает культура, разрывает наше тело на эрогенные и не-эрогенные зоны. Говорит о мужском желании, и ничего не говорит о женском (благо сейчас что-то переводное стало появляться на книжных полках). Женщины вообще чужие в этом мире. Иногда мне кажется, что нам все недоступно и неизвестно. И секс не наш, это то, что с нами происходит. То, что мы не имеем права выбрать или от чего отказаться. У меня как-то была мечта утопическая об острове, где живут женщины.

— Феминизм предполагает существование полиамории? Как ты вообще относишься к ней?

— Я думаю, при капитализме полиамория невозможна. Если я правильно понимаю про полиаморию, у тебя есть какое-то количество партнеров, которые между собой (не всегда все) в связи и с тобой — такое маленькое сообщество, которые связывают эротические/романтические чувства. Мы находимся в той ситуации, когда у кого-то всегда больше ресурса — денег, власти, времени, любви, в конце концов. Можно нарисовать себе идеальную картинку: дополняющих друг друга партнеров и партнерок, но чтобы построить этот маленький мир, нужна куча времени, мне неинтересно тратить свое время на подобные вещи.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ COLTA.RU В ЯНДЕКС.ДЗЕН, ЧТОБЫ НИЧЕГО НЕ ПРОПУСТИТЬ

Комментарии
Сегодня на сайте
Мужской жестКино
Мужской жест 

«Бык», дебют Бориса Акопова, получил главный приз «Кинотавра». За что?

19 июня 201913730
Рижское метроColta Specials
Рижское метро 

Эва Саукане реконструирует советскую утопию — метрополитен в Риге, которого не было

19 июня 201911490
Что слушать в июнеСовременная музыка
Что слушать в июне 

Детский рэп Антохи МС, кинетическая энергия Дмитрия Монатика, коллизия Муси Тотибадзе и еще восемь российских и украинских альбомов, которые стоит послушать

19 июня 201914710