27 сентября 2016Литература
11674

Роман без дневника, или Римская икона свободы

Александр Марков о романе Александры Петровой «Аппендикс»

текст: Александр Марков
Detailed_picture© Новое литературное обозрение

Роман Александры Петровой — первый в мировой литературе роман о Риме, который меряет город не золотой цепью тысячелетий, не судьбами династий, даже династий бедных тружеников, но судьбами поколения, от которого до другого поколения — пропасть. Когда от воспоминаний о детстве — пропасть до воспоминаний о Риме, а от этого — пропасть до нынешней жизни в мире: мира существований, не встроенных в строгие борозды знающих себя характеров, но, наоборот, всякий раз искупающих своим характерным страданием бесхарактерность целых поколений.

Петрова исходит из большого времени, в котором ошибка может быть совершена еще не раз через поколение, но не из-за какого-то висящего над родом наказания, а, напротив, из-за разрыва поколений, когда ошибка срабатывает вдруг сама, а не по воле рока. Роман «Аппендикс», страшная сказка с яростной борьбой за жизнь, с небывалой тщательностью исследует, как человек избегает ошибок, если он не сводит себя ни к готовым переживаниям, ни к готовым ожиданиям.

Такой химически чистый анализ самоощущения римлянина, со взвешиванием на аптекарских весах, требует игры слова, когда в слове заиграло третье или пятое значение не от давления контекста, но потому, что только так слово может не только выделиться, но и стать отменным, явив запах, вес и ощутимость. Тогда «путешествие» оказывается сбивчивым путем или шествием в скорбной процессии, «город» — разгороженным обживаемой жесткой мозаикой кварталов, а «эмиграция» — скитанием с устойчивой опорой на временные пристанища. Слова избавляются от поспешных невротических ассоциаций и становятся скорее иконами (или иконками) действий.

Перед нами не вскрытие потаенных значений слов, не гадание по словам о судьбе, не любование глубиной слова в многостраничной игре. Дальше всего проза Петровой от травелогов с их рассматриванием сказанных слов. В травелогах рассказывается о дальних краях действительным и мнимым посвященным, которые знают, как превратить тайну в повод для дружбы. Но травелог основан на недоверии, на отношении не только к туземцам, но и к друзьям как к людям, впустую потратившим свою глубину. У Петровой не так, у нее запас слов и рисков никем не растрачен.

Обычно повествующие о жизни большого города, говоря даже о социальных неурядицах или пытаясь расставить травмы по порядку тяжести, хотят оторваться от земли, сказать: город меня не понимает, но мы, пишущие, в сговоре с читателем точно поймем. Петрова, наоборот, доверяет Риму понять себя: жители криминального района, одержимые своим жребием авантюристы, эротоманы, флибустьеры одного переулка, плакальщицы каждого дня, оторвавшиеся от семей бунтари и прибитые к берегу минимального благополучия взволнованные труженики — это все учителя доверия.

Городу ты уже доверил все, доверил свое тело и свое зрение, свой досуг и свой труд. Ты не можешь уже учиться недоверчивости, потому что все эти уроки окажутся не к месту во всемирном Риме: даже в Вавилоне можно научиться различать интонации различных речей и языков и опознавать намерения жителей. В Риме все начинают говорить в римском духе, духе всемирной открытости, повинуясь при этом жесточайшему закону кары за произвол, которым оказалась вся предшествующая жизнь.

Такой карой будет само воспоминание, в котором нет уже ни капли ностальгии: воспоминание напоминает, что ты живешь уже после невозможности жить. Можно описать эту кару как безъязычие, упирающееся всякий раз в готовые жанры существования: в Риме, даже если ты ведешь переписку со всем миром, все равно чувствуешь, как тебя замыкает в торжественном строе только что отправленного письма.

Но можно пережить эти торжественные моменты как знак своего избранничества, стать новым Энеем, не забывая при этом, что Энею было велено забыть родной язык и обрести латинский язык не только как почву своих мыслей, но и как воспоминание, как ностальгию, как радость и утешение. «Аппендикс» — «Энеида» наших дней: героиня всякий раз сознает, чего не может быть в этом мире, и, перебирая мелочи жизни, образы встреч и милые вещи воспоминаний, всякий раз находит пробоину, тот самый аппендикс, который уже вырезан и о котором можно только говорить.

Такой опыт вовсе не травматичен в привычном смысле, вовсе не опыт расчета со своей травмой или мобилизации душевных сил. Наоборот, Эней, обретая латинский язык, «демобилизуется», уже действует в логике той чести, которую дает ему латинский язык, не терпящий лжи и притворства. Так и здесь демобилизация, обретение Рима как своего мира — это тоже действие внутри чести как внутри ответственности за рассказ, в котором не то что нельзя упустить подробностей — но каждая подробность будет слишком непритворной, чтобы не потребовать поставить рядом какую-то еще подробность. Именно этому служат воспоминания о детстве, данные внутри воспоминаний о Риме.

Повествование Петровой — всегда вторжение in medias res, техника Леонида Добычина, которого Петрова изучила как филолог. Но если Добычин говорит о происходящем удивленно, поражаясь тому, сколь невероятно могут выглядеть обыденный язык и обыденная логика событий, то Петрова говорит без всякого изумления, но с высочайшим напряжением риторической выдержки. Слог романа «Аппендикс» — приподнятый слог, красноречие, в котором низкое и безобразное звучит как скрежещущий стиль определенного времени, а не как плен навязчивых ассоциаций.

Так в античной риторике полагалось говорить о важных предметах перекатывающимся важным слогом, а о нуждах текущего дня — поспешным скрежетом сцепленных слов. Это не приподнятая риторика римлянина Гоголя, обрушивающаяся в сатиру, — Гоголь еще слишком близок был к барочным «концептам» (concetti), в которых низкие описания — необходимый материал для приобретения очистительного опыта, для очищения образным словом ошибок и неправд дела. Это риторика серьезности Рима, всякий раз выходящего на трибуну как он есть, в роскоши и в лохмотьях, с немощным отцом на плече или сопливыми детьми на руках, без очищения, но с робкой уверенностью. Такой Рим — это стиль.

В отличие от романов от первого лица, в которых с самого начала выбирается какая-то техника, будь то гладкая подгонка всех событий под понятное взаимодействие или мозаичная непредсказуемость интересных поворотов действия, в романе Петровой принципиально смешаны разные техники. Так нужно, чтобы подробности не были просто ставками в игре литературы с действительностью, заведомо обреченной на проигрыш.

Подробность оказывается выигрышной в высшем смысле — не в смысле внешнего выигрышного эффекта, но в смысле выигрыша уместности: признания этой уместности героями, счастью или несчастью которых подражает счастливое или несчастное действие романа. Герои никогда не припишут счастливый случай ни себе, ни соседу, ни судьбе; но только будут смотреть, насколько этот счастливый случай свободен для того, чтобы оправдать их дальнейшие действия.

Роман «Аппендикс» разрушает все привычные для нас образы «мировоззрений», «установок», «дневникового самоанализа» — роман не успокаивает нервозность героев мнимым анализом намерений, но разрешает ей вспыхнуть, как лампочки на елке, освещающие темный лес страхов оставленного в одиночестве поколения. Тогда уже можно попробовать на вкус опыт не только своего поколения и ощутить вкус к тысячелетнему Риму.

Александра Петрова. Аппендикс: Роман. — М.: Новое литературное обозрение, 2016. 832 с.

Подписывайтесь на наши обновления

Еженедельная рассылка COLTA.RU о самом интересном за 7 дней

Лента наших текущих обновлений в Яндекс.Дзен

RSS-поток новостей COLTA.RU

Сегодня на сайте
Наше нынешнее состояние похоже на «принудительный аутизм»Общество
Наше нынешнее состояние похоже на «принудительный аутизм» 

Сегодня, во Всемирный день распространения информации об аутизме, вы можете помочь фонду «Антон тут рядом». Почему это важно именно сейчас — объясняет Любовь Аркус в маленьком тексте и маленьком фильме

2 апреля 2020949