12 февраля 2016Литература
15033

«Осуждать реку за то, что в ней кто-то утопился...»

К 50-летию процесса Синявского—Даниэля: письмо американского издателя Терца и Аржака в редакцию «Литературной газеты»

текст: Яков Клоц
Detailed_pictureА. Д. Синявский и Ю. М. Даниэль в зале суда, февраль 1966 года

Пятьдесят лет назад, а точнее, через неделю после суда над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем (10—14 февраля 1966 г.) американский издатель, поэт и критик Борис Филиппов (1905—1991) написал письмо в редакцию «Литературной газеты» [1], в котором выразил реакцию эмиграции на приговор писателям, печатавшим свои сочинения на Западе под псевдонимами. Неизвестно, было ли это письмо отправлено, но его текст сохранился в архиве Филиппова в Йельском университете. К февралю 1966 года в вашингтонском издательстве Inter-Language Literary Associates («Международное литературное содружество»), ключевую роль в котором играл Филиппов, вышли роман Абрама Терца «Любимов» (1966) и три книги Николая Аржака: «Руки. Человек из МИНАПа» (1963), «Искупление» (1964) и «Говорит Москва» (1966). Как и большинство эмигрантов, Филиппов пристально следил за делом Синявского и Даниэля (хотя до последнего момента и не верил, что Николай Аржак — это Юлий Даниэль) и был в курсе главных публикаций, освещавших процесс как на Западе, так и в советской прессе. Письмо Филиппова в «Литературную газету» являлось ответом на статьи Дмитрия Еремина «Перевертыши» («Известия», 13 января 1966 г.) и Зои Кедриной «Наследники Смердякова» («Литературная газета», 22 января 1966 г.), в которых цитируются его предисловия к книгам Терца и Аржака.

Негодуя по поводу жестокой расправы над писателями и отнюдь не лестных высказываний в собственный адрес, 25 января 1966 года Филиппов писал своему ближайшему партнеру по издательской деятельности Глебу Струве: «Статьи в “Известиях” и “Литературной газете” <...> сильно укрепят наше положение в смысле программы издательства» [2]. Но, как и год назад, после суда над Иосифом Бродским, чью первую книгу стихов они выпустили весной 1965 года, Филиппов не мог не задуматься о последствиях своих планов для находившихся под арестом писателей. Следующей книгой в плане издательства должны были стать «Мысли врасплох» Терца, о которых в том же письме Струве Филиппов писал:

«…не кажется ли Вам, что сейчас мы можем сильно повредить “Терцу” и “Аржаку”, если издадим новую книжку Абрама Терца? Дело в том, что сейчас их обвиняют не только в “государственном” преступлении, выразившемся в передаче своих рукописей на Запад и в “клевете” на СССР, но и в растлении, порнографии и пр. Думаю, что для Запада вполне приемлемые места “Мыслей врасплох” могут быть объявлены в СССР грязной порнографией, а появление новой книги в разгар травли и процесса может быть очень использовано советскими гонителями писателей. <…> Я всегда был сторонником того мнения, что публикация ЗДЕСЬ скорее полезна, но характер статей о Синявском и Даниеле [sic!] сейчас заставляет меня проявлять максимальную осторожность...» [3]

Заручившись поддержкой Струве, Филиппов, как и в случае с книгой Бродского, принял решение в пользу публикации, и «Мысли врасплох» вскоре появились на свет (правда, под маркой другого издательства: «И.Г. Раузен», 1966); в том же году в издательстве Филиппова вышел сборник «Фантастический мир Абрама Терца». Как если бы эмиграция и метрополия представляли собой «два соединяющихся сосуда: чем выше давление в одном из них, тем выше уровень в другом» (Александр Генис), суд над Синявским и Даниэлем лишь повысил популярность их книг на Западе, причем не только среди эмигрантов, о чем Филиппов сообщал Струве 13 февраля 1966 года, за день до оглашения приговора:

«Правда, сейчас книги Терца и Аржака расходятся с быстротой молнии. Статьи в “Известиях” и “Лит. Газете” сделали нам большую рекламу, и сейчас множество советских сотрудников посольства, Объединенных Наций и др. рыскают по Нью-Йорку и Вашингтону и покупают Терца, Аржака, наши издания, даже мои книжки (“белогвардеец” явно их заинтересовал)» [4].

Начиная с 1959 года большинство сочинений Абрама Терца и Николая Аржака сначала выходило в Париже в польском издательстве «Культура», главным редактором которого был Ежи Гедройц, получавший рукописи по своим каналам и державший настоящие имена авторов в строгом секрете. Но не он, а «белоэмигрант» Филиппов «заинтересовал» авторов статей о Синявском и Даниэле в «Известиях» и «Литературной газете». Если в середине 1950-х и первой половине 1960-х годов в глазах советского литературного истеблишмента одной из наиболее одиозных фигур русской эмиграции был Глеб Струве («это такие, как он, — писал о нем Николай Грибачев, — в свое время вырезали языки у красноармейцев, снимали полосами кожу со спины и посыпали раны солью») [5], то после суда над Синявским и Даниэлем не менее одиозной фигурой в Советском Союзе стал Филиппов.

В письме в редакцию «Литературной газеты» Филиппов, в сущности, пользуется тем же языком, что и его идеологические оппоненты. Ограничимся статьей Еремина «Перевертыши»: если сочинения Терца и Аржака — «антисоветские пасквили», то Филиппов считает «пасквилями» сочинения самого Еремина и Кедриной; если Терц — «так называемый литератор», то для Филиппова суд над писателями — «так называемый советский суд»; если «внутренние эмигранты» Терц и Аржак «замкнулись в своем прогнившем мирке», то не их произведения, а литература «классово и партийно выдержанная», как пишет Филиппов, «всегда отдает тухлятиной»; если в статье Еремина «речь идет об отщепенцах, поступивших на службу к самым оголтелым, самым разнузданным врагам коммунизма», то в глазах Филиппова именно Еремин и Кедрина предстают «оголтелыми догматиками-ортодоксами»; «черная рать антисоветчиков» превращается в «улюлюкающих и завывающих под взмах дирижерской палочки ЦК всепокорнейших литераторов и подхалимствующих представителей пресловутой советской общественности» и так далее [6]. Название статьи Еремина «Перевертыши» оказывается поистине «говорящим», вскрывая не только идеологические различия, но и стилистические сходства между советским и антисоветским пафосом двух документов, отраженных друг в друге, как в зеркале. Дело Синявского и Даниэля на время осложнило процесс издания новых рукописей из Советского Союза на Западе, но оно привнесло и новую динамику в отношения между эмиграцией и метрополией, впервые за полвека перенеся акцент с идеологии на стиль. Письмо Филиппова в «Литературную газету» — один из итоговых документов старой эпохи, конец которой ознаменовался судом над Синявским-Терцем и Даниэлем-Аржаком и их «стилистическими разногласиями с властью», о которых говорил Синявский уже в начале 1980-х годов.

Яков Клоц

* * *

Посылаю это письмо редакционной коллегии «Литературной газеты», так как считаю, что газета, являющаяся органом Союза Советских Писателей, несет особую ответственность за судьбу и честное имя русской литературы.

Посылаю это письмо не только во имя защиты свободы литературного творчества и принципов гуманизма, не только из-за протеста против бессовестных и злобных нападок на Андрея Синявского и Юлия Даниэля, имевших место на страницах Вашей газеты, — но еще и потому, что в статьях Д. Еремина («Известия», 13 января т<екущего> г<ода>) и З. Кедриной («Лит. Газета», 22 янв<аря> т<екущего> г<ода>) упоминается и мое имя — как издателя нескольких произведений Абрама Терца и Николая Аржака и автора предисловий к этим произведениям, а также потому, что мое имя фигурировало и на перекрестном допросе подсудимых во время суда над Синявским и Даниэлем [7].

Борис ФилипповБорис Филиппов

Я не надеюсь, что Вы опубликуете мое письмо на страницах Вашей газеты. Судьба Синявского и Даниэля не допускает возможности такого оптимизма. Но в том мало вероятном случае, если Вы все-таки опубликуете это письмо, я обращаюсь к Вам с просьбой напечатать его полностью, без каких бы то ни было тенденциозных урезок и искажений, как это было сделано в Вашей печати с извращенными цитатами из Терца и Аржака.

Начну с того, что произведения Терца и Аржака были изданы мною исключительно из-за их литературной ценности. И вся редакционно-издательская деятельность нашей небольшой группы литераторов и литературоведов русского Зарубежья, участником которой я являюсь, преследует только литературные цели [8]. Имена Достоевского, Бориса Зайцева, Пастернака, Клюева, Мандельштама, Ахматовой, Ольги Форш, Заболоцкого и ряд других лучше всего говорят об этом [9]. Нами издаются те авторы, которые не находят места в советской издательской практике или представлены в советских изданиях крайне неполно, односторонне, необъективно. Нашу деятельность можно расценивать как угодно, но никак нельзя назвать тенденциозной (мы, например, в угоду нашим политическим симпатиям и антипатиям отнюдь не исключаем из наших изданий такие произведения, как воспевающие Ленина стихи Клюева или стихи Пастернака и Заболоцкого, посвященные Сталину) [10].

Сейчас, когда уже свершилось очередное издевательство над правосудием, когда уже осуждены А. Синявский и Ю. Даниэль, особенно преступно-безответственными видятся такие статьи, как пасквили Д. Еремина и З. Кедриной. В государствах, в которых право не является покорной служанкой самодержавной партии, суд, как правило, отказывается от дальнейшего рассмотрения дела, если в прессе до суда или во время самого процесса публикуются подобные статьи: такие выступления в печати в свободных государствах рассматриваются как абсолютно недопустимое давление на совесть присяжных заседателей.

В статьях Д. Еремина и З. Кедриной сразу же бросается в глаза совершенная их бессовестность. В частности, цитируя высказывания героев произведений Аржака и Терца, Еремин и Кедрина бесстыдно приписывают эти высказывания самим авторам. Так, например, слова графомана, от имени которого ведется рассказ «Графоманы» (о ненависти этого графомана к Чехову), приписываются самому Терцу [11]. И такая же шулерская передержка во всех цитатах Еремина и Кедриной. Идя по этому пути, можно легко приписать Ленину антисоветские высказывания — Ленин нередко цитировал своих противников.

Первая страница машинописи Бориса ФилипповаПервая страница машинописи Бориса Филиппова

А. Терц и Н. Аржак — талантливые мастера гротеска. Стремясь к предельной выразительности, художники слова, кисти, резца, а особенно сатирики, постоянно прибегают к гиперболизму, к фантастике, к изображению уродств жизни. Но ни в дореволюционной России, несмотря на ее крутую (как тогда казалось) цензуру, ни в странах некоммунистического Запада никому и в голову не пришло бы привлекать к ответственности и травить в печати сатириков за их гротескное изображение действительности. А Н. Аржак и А. Терц и на Западе писали бы, конечно, в той же манере трагедийно-сатирического гротеска, ибо, как ни современны они по форме и содержанию, их влечет больше к изображению исконного, вечного, общечеловеческого, чем к обличению сегодняшнего и местного. На Западе не пришло бы никому в голову и осудить писателей за опубликование ими их произведений не на родине. Только в гитлеровской Германии и в странах коммунистической диктатуры судят и казнят неблагонравных литераторов.

Синявского осудили на 7, а Даниэля на 5 лет каторжных работ, именуемых исправительно-трудовыми колониями. Осудили за то, что они писали сатирические произведения. Они не призывали ни к борьбе с существующим режимом, ни к его революционному свержению. Их не только судил так называемый советский суд — их уже заранее осудили улюлюкающие и завывающие под взмах дирижерской палочки ЦК всепокорнейшие литераторы и подхалимствующие представители пресловутой советской общественности. Такого позора не знала царская Россия, отнюдь не являвшаяся идеальной страной свободы и народоправства. Вспомним хотя бы Горького. Он не только постоянно призывал — в литературных произведениях и в общественных выступлениях — к революционному свержению тогдашнего режима; он напирал и распространял в 1901 году листовку, призывающую к свержению монархии; он помогал в устройстве подпольной революционной типографии, собирал деньги на противоправительственные начинания революционных партий. И что же? За все это его только административно выслали — притом на короткий срок — из Нижнего Новгорода. Не запретили ему публиковать его книги, не запретили участвовать во всей тогдашней прессе, не запретили театрам ставить его пьесы. И все-таки Ленин яростно возмущался: «Европейски знаменитого писателя, все оружие которого состояло <...> в свободном слове, самодержавное правительство высылает без суда и следствия из его родного города...» (Соч., т. 5, 1946, стр. 295). Не было, кажется, органа печати, кроме ничтожного числа жалких черносотенных листков, в котором не клеймили бы «царских сатрапов» за высылку Горького [12]. Царский строй пал. Его свергли — и должны были свергнуть — во имя социалистической справедливости, во имя полного раскрепощения человека, во имя свободы. Но в Октябре 1917 года власть захватили такие самодержцы, по сравнению с которыми царское самодержавие кажется эпохой необузданной свободы... Поэт-свободолюбец, поэт-революционер писал тогда:

Не в первый раз, мечтая о свободе,
Мы строим новую тюрьму... [13]

И вот теперь, после криков и клятв о том, что сталинские расправы никогда больше не повторятся, что к недавнему прошлому нет возврата, снова комедия суда — и каторжные приговоры Синявскому и Даниэлю за их сатирические рассказы...

В том-то и беда советской литературной управы благочиния, что она хорошо понимает: великая литература всегда и везде была оппозиционной, по меньшей мере — критически настроенной по отношению к существующим формам жизни. Литература же полезная и желанная с точки зрения властей предержащих, классово и партийно выдержанная всегда отдает тухлятиной и до гениальности бездарна — будь то Фаддей Булгарин или Константин Симонов, Н. Греч или В. Кочетов. Понимать-то управа благочиния понимает, но сделать ничего не может: когда годы революционного взлета давно позади, удобнее и полезнее литературные манеры и традиции охранителей и одописцев, а не бунтарей и критиканов. Ведь главное для режима тоталитарного мещанства не талант и ум, а благонравие и послушание. И все-таки стыдно уважающему себя государству гноить на каторге Ювеналов и поощрять Ереминых.

Конечно, идейные противники режима — и дома, и за рубежом — всегда будут цитировать и по-своему истолковывать таких писателей, как Терц и Аржак. Делал это и я в своих предисловиях к их произведениям. Но ведь это отнюдь не доказательство противогосударственной деятельности самих Терца и Аржака. В целях идеологической борьбы с коммунизмом можно ведь использовать цитаты из такого верноподданнейшего писателя, как Михаил Шолохов. Коммунистическая же печать переосмысливает решительно все, что попадается ей под руку, вплоть до отдельных высказываний Папы Римского, препарируемых в направлении обличения гниющего, мол, на корню империалистического Запада. Литература — не таблица умножения и не катехизис, ее всякий читает по-своему, и осуждать реку за то, что в ней кто-то утопился, могут только оголтелые догматики-ортодоксы.

Разве не возврат к худшим временам сталинщины и позорная, грубо поставленная инсценировка, именуемая голосом советской общественности: люди, не читавшие ни строчки Аржака и Терца, обращались с письмами в редакции газет, требуя суровых кар писателям за их произведения, авторам писем совсем неизвестные... [14] Эти ретивые «общественники» вовсе при этом не махровые идиоты: они — подхалимы, но они такие же жертвы режима, как и осужденные на каторгу писатели. Писателей режим может искалечить физически, авторов подлых подхалимских писем в редакцию он искалечил нравственно.

И уже совсем гнусно было помещать погромные статьи о писателях, которым, если бы даже они не были арестованы, не дано права отвечать своим обвинителям в печати. Не могут ответить они им и сейчас. Если из прежнего, дореволюционного мертвого дома все-таки раздавались голоса протеста и возмущения, то из коммунистических исправительно-трудовых колоний не проникает на волю ничего: эпоха сейчас не самодержавная, а «прогрессивная»...

Говорят, лет триста-четыреста назад палач, срубивший головы, помнится, дюжине благородных дворян, сам получал дворянство. Сколько благородных писателей должны загубить Еремин и Кедрина, чтобы быть принятыми в круг советских партийцев? Или они уже выполнили норму?

Нестерпимо стыдно видеть, как глубоко погрязла в лицемерии, мракобесии, подхалимстве и доносительстве еще так недавно честнейшая и благороднейшая русская литература. Или снимите с вывески «Литературная», или откажитесь пожимать руки Ереминым, Кедриным и им подобным. Иного выхода нет. Для честных людей, по крайней мере.

(БОРИС ФИЛИППОВ)

Все-таки посылаю редакции — одновременно с этим письмом — наши издания: может статься, они каким-то чудом до Вас дойдут...

21 февраля 1966.

СПИСОК

Книг ILLA отправленных 17 февр<аля> 66 г. «ЛИТЕРАТУРНОЙ ГАЗЕТЕ» (Москва) [15].

Публикация и примечания Якова Клоца


[1] Печатается с сохранением авторской орфографии и пунктуации по машинописи из фонда Бориса Филиппова (Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University. Gen Mss 334. Box 4, Folder 129). Выражаю благодарность Габриэлю Суперфину и Анне Беспятых за помощь в подготовке публикации.

[2] Boris Filippov Papers. Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University. Gen Mss 334. Box 9, Folder 247.

[3] Там же. См. ответ Струве Филиппову 12 февраля 1966 г.: «Я не вижу оснований возражать против напечатания этой вещи в интересах Синявского» (там же; подчеркивание в оригинале).

[4] Там же.

[5] Советские журналисты о Г.П. Струве // «Русская мысль» (19 января 1956 г.).

[6] Статья Еремина цит. по сб.: «Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля». Сост. А. Гинзбург. — Франкфурт-на-Майне: Посев, 1967. С. 88—94.

[7] В статье «Перевертыши», отзываясь о Синявском и Даниэле как о «внутренних эмигрантах», которые «замкнулись в своем прогнившем мирке», где «кипели их злобные страсти» и где «они макали перья в чернильницы с ядом», секретарь Московского отделения Союза писателей Дмитрий Еремин упомянул и «заокеанского покровителя перевертышей» Филиппова, который «напрасно <…> в предисловиях к книжонкам Терца и Аржака пытается выдать своих подопечных за “известных советских писателей” — таких нет в советской литературе!» («Белая книга», с. 93, 92). В статье «Наследники Смердякова» бывшая коллега Синявского по ИМЛИ Зоя Кедрина цитирует предисловие «белоэмигранта Б. Филиппова» к повести Абрама Терца «Любимов», выпущенной им в 1963 году, где «история заштатного города Любимова» сравнивается с историей «всего необъятного коммунистического мира, в первую очередь — коммунистического СССР. <...> Но это не “История города Глупова” Салтыкова-Щедрина <…>. “Любимов” Терца — современнее — и глубже». «Еще бы! — восклицает Кедрина. — Беззастенчивый похититель с чувством полной безнаказанности (в Вашингтоне не разберут, а разберут, так не осудят!) перемолол все, вместе взятое, сдобрил порцией наисовременнейшего западного модернизма, подперчил щепоткой ремизовщинки и, пропустив сквозь призму смердяковщины, подчинил требованиям своего заказчика и своей собственной разнузданной ненависти ко всему советскому» (там же, с. 114). В день оглашения приговора, 14 февраля 1966 г., о своем американском издателе говорили и сами писатели: «Как доказательство вины обвинение приводит слова Филиппова <…>. В результате формулировка: “злоба, которой мог бы позавидовать белогвардеец” — и приводит в доказательство штампы на книге (что-то вроде “Боритесь с КПСС” и еще что-то, не помню). Штамп на книге, оказывается, равен самой книге. <…> Проводится знак равенства между агитационным штампом и художественным произведением» («Последнее слово» Синявского; там же, с. 305); «Есть еще и такой прием: изоляция отрывка из текста. <…> Самый убедительный пример этого приема — как “Говорит Москва” сделали призывом к террору. Тут все время ссылаются на эмигранта Филиппова: вот кто правильно оценил ваши произведения (вот кто, оказывается, высший критерий истины для государственного обвинителя). Но даже Филиппов не сумел воспользоваться такой возможностью. Казалось бы, уж чего лучше — если там есть призыв к террору, то уж Филиппов сказал бы: вот как подпольные советские писатели призывают к убийствам, к расправе. Но даже Филиппов не смог этого сказать» («Последнее слово» Даниэля; там же, с. 324).

[8] Здесь Филиппов, очевидно, отвечает на обвинения Еремина в том, что «на Западе потому и подогревают историю с Синявским и Даниэлем, что эти двое, со своей стороны, служили орудием подогревания психологической войны против Советского Союза», были теми, кто «шурует в топке международной напряженности, кто хочет холодную войну превратить в горячую, кто не расстался еще с бредовой мечтой поднять руку на Советский Союз» («Белая книга», с. 94).

[9] Имена авторов, чьи книги к этому времени вышли в издательстве Филиппова. См. список изданий, прилагаемый к письму, где среди прочего упомянуты и «Стихотворения и поэмы» Иосифа Бродского (1965), официально освобожденного из ссылки за две недели до ареста Синявского и Даниэля.

[10] Собрание сочинений Николая Клюева, включающее его стихи о Ленине, вышло под редакцией Бориса Филиппова в 1954 г. в «Издательстве им. Чехова» (Нью-Йорк). Стихи Пастернака, связанные с именем Сталина (например, «Мне по душе строптивый норов...» из цикла «Художник» и «Я понял: все живо...»), вошли в «мичиганский» трехтомник его произведений (Борис Пастернак. Сочинения в 3 тт. Под ред. Г.П. Струве. — Ann Arbor: University of Michigan Press, 1961), а стихи Николая Заболоцкого (например, «Горийская симфония») — в его сборник «Стихотворения», также подготовленный Струве и Филипповым (Washington DC — New York: Inter-Language Literary Associates, 1965).

[11] Ср. статью Еремина: «Подумайте только, что они написали об Антоне Павловиче Чехове <…>. Только предельное бесстыдство может двигать пером, которое выводит такие строки: “Взять бы этого Чехова за туберкулезную бороденку да ткнуть носом в его чахоточные плевки”. А русские классики — гордость мировой литературы, что о них сказано? “Классики — вот кого я ненавижу пуще всех!”» («Белая книга», с. 90). «Графоманы (из рассказов о моей жизни)» (1960) открывают сборник Абрама Терца «Фантастические повести», выпущенный польским издательством «Культура» в Париже в 1961 г. (С. 7—33).

[12] Здесь и выше Филиппов косвенно ссылается на работу Синявского о Горьком в 1-м томе Истории русской советской литературы в 3 тт. (Москва: ИМЛИ РАН, 1958. С. 99—167), а также на эссе Терца «Что такое социалистический реализм?» (1957), впервые напечатанное в польском переводе Юзефа Лободовского (Abram Terc. Sąd idzie. Co to jest realizm socjalistyczny. — Paryż: Instytut Literacki, 1959).

[13] Из цикла Максимилиана Волошина «Китеж» (1919).

[14] См., например, письма деятелей советского искусства и народного хозяйства, напечатанные под общим названием «Клеветники-перевертыши» в «Известиях» от 16 января 1966 г.

[15] Список включает первый том «Сочинений» Анны Ахматовой (1965); повести Николая Аржака «Руки. Человек из МИНАПа» (1963), «Искупление» (1964) и «Говорит Москва» (1966); «Стихотворения и поэмы» Иосифа Бродского (1965); переводы стихов Ивана Гундулича «Слезы блудного сына», выполненные Лидией Алексеевой (1965); «У Тихона. Пропущенная глава из романа “Бесы”» Федора Достоевского (1964); «Стихотворения» Николая Заболоцкого (1965); прозу Бориса Зайцева «Далекое» (1965); первый том «Собрания сочинений» Осипа Мандельштама (1964); «Сумасшедший корабль» Ольги Форш (1964); первые два тома четырехтомного «Собрания сочинений» Николая Гумилева (Viktor Kamkin, 1961—1968); прозу Леонида Богданова «В стороне от большой дороги» (1964); книги стихов Бориса Нарциссова «Память» («Русская книга», 1965), Ирины Одоевцевой «Одиночество» («Русская книга», 1965) и Юрия Терапиано «Паруса» («Русская книга», 1965); рассказы Владимира Самарина «Песчаная отмель» («Русская книга», 1964); двухтомное издание «Доктора Живаго» Пастернака (1959); а также 7 книг стихов и прозы самого Филиппова.


Понравился материал? Помоги сайту!

Подписывайтесь на наши обновления

Еженедельная рассылка COLTA.RU о самом интересном за 7 дней

Лента наших текущих обновлений в Яндекс.Дзен

RSS-поток новостей COLTA.RU

Сегодня на сайте
Как оставаться социофобом там, где это не приветствуетсяМолодая Россия
Как оставаться социофобом там, где это не приветствуется 

«В новом обществе как таковых болезней нет, не считая расстройства настроения или так называемого мудодефицита. Страны Западного и Восточного конгломератов даже соревнуются за звание самой мудостабильной страны». Рассказ Анастасии Ериной

15 ноября 20213772