25 июня 2015Кино
85680

Наши хрустальные ночи

«Милый Ханс, дорогой Петр» Александра Миндадзе: несколько слов о русско-германском мире

текст: Василий Корецкий
Detailed_picture© Студия «Пассажир»

Весна 1941 года. СССР. Город N. Гостиная с деревянным буфетом. Уродливые пейзажи на стенах, сервированный с буржуазным изяществом стол. За столом — четверо. Немецкая речь, ужасно напоминающая сценическую. Супа? О да, пожалуйста. Еще немного баклажанов? Большое спасибо. Внезапно театрализованная вежливость срывается в отвратительный скандал.

По злой иронии судьбы (впрочем, почему судьбы — тут все сделано руками конкретных российских чиновников) фильм о нервных германских специалистах, работающих на советском оборонном заводе за каких-то несколько месяцев до войны, стал, кажется, последним случаем российско-немецкой копродукции, продолжавшейся всего полтора года. Отказ Минкульта в финансировании постпродакшена «Милого Ханса, дорогого Петра» (деньги в итоге выделил Фонд кино) стал последней каплей — и в декабре 2013-го Немецко-российский фонд поддержки проектов совместного производства был закрыт из-за бесконечных словесных нападок и делового бездействия российской стороны. В свете этой истории соблазнительно читать фильм Миндадзе как эвфемизм, имеющий в виду наше застывшее наизготове время. Но время всегда одинаково. Люди тоже.

Четверо немецких специалистов, варящих на советском заводе стекло для (военной) оптики, не слишком разнятся со своими русскими сотрудниками. Вот и название фильма про это же. Но новый фильм Миндадзе как раз отличается от двух предыдущих. Не духом (это вновь очень фрагментарное кино о том, как бьется попавший в капкан фатума человек), скорее формой, скоростью, дистанцией пробега. Тут все заперты в заводском городке и заняты своим стеклом. Бежать особо некуда, да и некогда. Стекло, все мысли о нем. «Трудовой подвиг» — так это назвали бы в советском кино. В кино Миндадзе это просто условие жизни. Загнанные в угол обстоятельствами, Ханс и его русский напарник Петр приносят других в жертву стеклу. Повязанные общей тайной, соучастники превращаются в друзей. Преступление, не свершение, становится настоящим подвигом.

© Студия «Пассажир»

Запретная дружба требует тайны, суета тут смертельна. И камера Олега Муту больше не заходится в судорогах, не сбивается на одышку бегущего в адреналиновом порыве. Но напряжения здесь, пожалуй, еще больше. Оно долго копится и медленно, неохотно выходит, как пар через предохранительный клапан котла, — мы понимаем, что все рванет позже, через несколько месяцев, одним июньским утром. А пока — медленно ухает машина индустрии, которая скоро станет машиной войны. Не мелкие движения зрачка, пристально вглядывающегося в смотровой глазок печи, но размашистая динамика масс, тектонические сдвиги цветовых пятен и форм. Металлический грохот и лязг, непостижимая география промышленной зоны, где буколика пикника на песчаном берегу непременно прервется вторжением в пейзаж локомотива, где лишь шаг отделяет чад стеклолитейного цеха от стерильной белизны оптической лаборатории, а ошибку — от прозрения.

Тут искривлено и размягчено любое пространство — и пространство между людьми в том числе. Немцы, вынужденные жить в душной резервации, русские, уже привыкшие к коллективистскому рою, начальники и подчиненные, конвоиры и конвоируемые... все сплавляются в многоликого андрогинного монстра, вроде того, что изображен на известном плакате Лисицкого. «Себя не помню, кто я, что и откуда, позабыл даже, что Ханс» — так начинается литературный сценарий Миндадзе. Деперсонификация, потеря себя между двух стран, больше похожих на Сциллу и Харибду, — вот главная тема фильма. Здесь людям являются их собственные двойники, здесь немецкие судьбы находят странное отражение в советских — или даже переходят из рук в руки, как общественная собственность. Ханс сливается с Петром. Немка Гретхен превращается в русскую дворнягу. Сексуальное желание, докучливое, как чесотка, переходит с одного героя на другого, иногда находя себе не объяснимые логикой объекты (так, Ханс питает какие-то плохо артикулированные чувства к угрюмой, похожей на обрубок, матери погибшей в его цеху девушки, а начальник группы, инженер Отто, кажется, скрывает — в том числе и от себя — гомосексуальность за мизогинией и преувеличенной любовью к порядку).

© Студия «Пассажир»

Впрочем, этот дух барачного коллективизма, картин раннего Пименова и Дейнеки (даже ракурсы, даже положения тел в кадре тут явно инспирированы советской живописью конца 1920-х) ускользает от фиксации цифровой камерой, чей взгляд чист и прозрачен, как та самая идеальная линза Отто. Зрительская привычка требует, чтобы шершавой, грязной, занозистой была не только фактура сталинской индустриализации — но и сам передающий ее медиум. Но именно «цифра» лучше всего улавливает возвышенное сияние стеклянной массы, сверхценного объекта, на котором выстроены судьбы всех персонажей. И природа — здесь она открывается другой красотой, свойственной, скорее, естественнонаучному, чем художественному восприятию: лес, через который лежит путь Петра на волю, разложен на линии и листья, травинки и веточки, на многообразие дискретных форм и оттенков, вычлененных из зеленой дышащей массы идеальной оптикой.

Собственно, эту же операцию вычленения и производит со своими персонажами сам фильм — действуя наперекор логике формального сюжета. Кто-то жалуется, что тут все неясно, — но определенный дискомфорт восприятия «Ханса» вызван как раз этой самой ясностью, вызволяющей из нагромождения идеологем аффективную суть жизни. Государство наступает на частное, заливая его, как чернилами, страхом, законами и правилами распорядка. Частное сопротивляется, скапливается в низинах, прорывается сквозь страх моментами страстей, нервных срывов, пьяных признаний, двусмысленных поз. Выливается через край, словно перегретое стекло из формы, затекает в будущее — как в эпилоге, где смотрящий в окуляр Ханс прозревает в идеальной линзе — точно в хрустальном шаре — сцены радостного блицкрига, вспоминая себя, свою страну и уготованную ему этой страной роль. Кавалькада мотоциклистов в серой форме проносится знакомой дорогой через лес. Обутая в немецкий военный сапог нога находит свой собственный отпечаток на русском асфальте. Он возвращается в Россию как к женщине. Но снова наступает чернота, уже почему-то совсем другая.

Комментарии
Сегодня на сайте
Мужской жестКино
Мужской жест 

«Бык», дебют Бориса Акопова, получил главный приз «Кинотавра». За что?

19 июня 201932690
Рижское метроColta Specials
Рижское метро 

Эва Саукане реконструирует советскую утопию — метрополитен в Риге, которого не было

19 июня 201924930
Что слушать в июнеСовременная музыка
Что слушать в июне 

Детский рэп Антохи МС, кинетическая энергия Дмитрия Монатика, коллизия Муси Тотибадзе и еще восемь российских и украинских альбомов, которые стоит послушать

19 июня 201932870