«У нас получилось без антивоенных лозунгов»

Новый фильм Озона — послевоенная костюмно-историческая мелодрама, к тому же еще черно-белая. Война тут, конечно, самая большая — по французским меркам — Первая мировая. Адриен Ривуар, француз с водевильными усиками, приезжает в провинциальный немецкий городок отыскать семью погибшего товарища Франца. Необъяснимая дружба немца и француза в окопах Вердена или Соммы — главный вопрос фильма, но семье и зрителям он рассказывает, что Франца знал еще до войны, они, мол, были друзьями в Париже, ходили по музеям, читали Верлена. Для верных зрителей Озона вся эта поэзия звучит одним сплошным эвфемизмом, и пока зритель видит в каждом движении героя и влюбленной в него экс-невесты Франца бисексуальный ménage à trois, режиссер забавляется антропологическими зарисовками из жизни буржуа — как германских, так и французских, обнаруживая при этом известное сходство тогдашних европейцев с европейцами сегодняшними. О том, случайны ли эти параллели, не слишком ли вульгарен ч/б и почему французам в фильме достается куда больше, чем немцам, Франсуа Озона расспросила Зинаида Пронченко.

— Брайан Де Пальма как-то сказал, что все режиссеры пытаются подражать Хичкоку. Вы тоже?

— Ну, если Де Пальма так сказал, ему виднее. Вообще я думал, что это сказал Трюффо. Саспенс — это внимание к зрителю, мощнейший инструмент развлечения, у меня и в музыкальной комедии за сценой лежит труп. Я играю со зрителем в игру. Что такое режиссура? Манипуляция. Во «Франце» я тоже пытаюсь чуть-чуть обмануть публику.

— Перед «Францем» у вас случился перерыв в графике, обычно вы снимаете чуть ли не по два фильма в год...

— Да, у меня сорвался проект — не буду вдаваться в детали, неприятная история: мне отказали в праве на экранизацию, хотя все было готово уже. «Франца» продюсеры боялись, боялись, что получится очередной скучный фильм про Первую мировую, год-то был юбилейный. Но, как мне кажется, у нас получилось совершенно иное кино, без антивоенных лозунгов.

— Кстати, про лозунги. «Франц» же, по сути, — ремейк «Недопетой колыбельной» Любича, которая, в свою очередь, была поставлена по пьесе Мориса Ростана. Но у Любича был не фильм, а манифест пацифизма, то есть не ваша тема.

— Да, тема не моя, и я предсказуемо утопил «вечные истины» в мелодраматизме. Можно снимать про жизнь и смерть, а можно про частную жизнь и маленькую смерть. Люди мне всегда интереснее идеологий. И я не согласен с термином «ремейк». Ну разве что очень вольный.

— «Франц» практически полностью снят в ч/б. Не слишком очевидный прием для ретромелодрамы?

— Ну, естественно, я ждал этого вопроса. Меня многие критики попрекают подражанием Михаэлю Ханеке, «Белой ленте». Поэтому сразу дисклеймер: я отталкивался от двух фильмов — «Тэсс» Полански и «Барри Линдона» Кубрика. С Ханеке я не вижу никакой связи, так можно все черно-белые фильмы под одну гребенку грести. Выбор монохромного изображения обусловлен тем простым фактом, что в контексте нашей истории цвет смотрелся, как ни странно, не так реалистично, как ч/б. Цвет появляется в моменты наибольших душевных переживаний, в моменты счастья. Может, это слишком лобовая метафора, но я только в такие и верю.

— Параллели с сегодняшним днем, все эти националистические камлания — типа регулярного распевания «Марсельезы» хором — случайность или политическое высказывание?

— Абсолютное совпадение. Когда я задумывал «Франца», еще не случились ни «Батаклан», ни Брексит. Так говорить, конечно, нехорошо, но фильму на пользу то, что определенные сцены резонируют с печальной повесткой дня сегодняшнего. Все это обогащает «Франца» дополнительными смыслами. Ну и потом, история — вечное повторение.

— Кажется, что немецкое общество показано вами с гораздо большей симпатией, нежели французское, вы вообще изображаете нравы французской буржуазии довольно карикатурно.

— Да, правда? Ну, над тем, что знаешь хорошо, проще подтрунивать; над французами вообще тянет посмеяться. А если говорить серьезно, то эхо той войны чувствуется и сегодня. Именно Первой мировой, мы называем Великой ее, а не Вторую. Французы до сих пор относятся к соседям с недоверием и предубеждением, в популярной культуре все эти шутки про капусту, кайзеровский шлем, бошей никуда не делись, несмотря на Евросоюз и прочие объединительные инициативы. Подсознательно немец — враг. У нас никто не говорит на языке Гете, мы мало путешествуем в Германию. Мы вообще зациклены на самих себе. Немцы, напротив, — очень открытая нация. Я-то сам германофил, я говорю по-немецки, жил там, для меня в юности Берлин был самым прекрасным местом на земле, и во «Франце» мне хотелось развеять все эти культурные стереотипы о немцах как о фашистах, которые читаются в любом французском фильме — хоть у Мельвиля, хоть у Карне. И последних выступлениях мадам Ле Пен! Если и есть в моей картине политическое высказывание, то оно очень простое — не бойтесь другого.

Понравился материал? Помоги сайту!