Олег Журавлев: «Люди в России ведут себя рационально»

Сегодня мы публикуем два социологических текста, которые предлагают свои интерпретации, как и почему война стала в России непротиворечивой, практически бесконфликтной формой обыденности.

Первый — интервью с Олегом Журавлевым, одним из основателей и участников Лаборатории публичной социологии (признана Минюстом иностранным агентом. — Ред.). С начала войны Лаборатория проводила глубинные (качественные) интервью и этнографические исследования, направленные на разные группы россиян, анализировала материалы и суммировала выводы в ряде публикаций.

В разговоре с Кольтой Журавлев описывает адаптацию к войне как вариативное единство, которое складывается под воздействием разных предметных факторов: от материального положения человека до той скорости и жесткости, с которой война входила в его жизнь (или, напротив, задевала ее только косвенно).

Второй текст написан социологом и философом Александром Вилейкисом, имевшим возможность подробно наблюдать в последние пару лет за жизнью моногородов в России. По мнению Вилейкиса, для их обитателей война быстро слилась со свинцовым фоном их жизни в местах, уже давно ведущих, по сути, полупризрачное существование.

Оба текста продолжают проект Colta «Россия: привычный вывих».

В Лаборатории публичной социологии вы постоянно изучаете отношение россиян к войне. Что вас интересует в первую очередь?

Многие наши коллеги сфокусировались на сопротивлении, тихом сопротивлении или сопротивлении громком, героическом. Это все очень важно, но мы захотели разобраться, почему люди лояльны властям во время войны и как эта лояльность производится. При этом нам интересны только большие социальные группы. Яростных фанатов войны мы не изучаем — их абсолютное меньшинство.

У вас есть какие-то обобщающие итоги?

За 4 года работы мы убедились: у большинства людей нет четкого мнения о войне или политике. Но это еще не значит, что у них нет каких-то оценок, рассуждений или эмоций по поводу войны или политических процессов. Но раз мнений нет, то их бессмысленно измерять в количественных опросах. Впрочем, мы не против опросов и ни в каких войнах «качественников» с «количественниками» не участвуем. Но сами мы исследуем перемены в обществе качественными методами.

А что вы конкретно понимаете под «мнением»?

Политическое мнение — это часть устойчивой системы взглядов. Например, если вы спросите у какого-нибудь республиканца о его отношении к Байдену, о праве на ношение оружия или о праве на аборты, то его мнение по каждому из вопросов будет резко отличаться от установок сторонника демократов. Эту систему мы и называем политической позицией. Вот ее у наших респондентов, как правило, нет.

У большинства людей, даже если они поддерживают СВО, это не идеологическая поддержка. Например, они говорят: «Все-таки это наша страна, надо быть за наших». Это напоминает, скажем, футбол: если ты первый раз в жизни пришел на матч и играет команда твоей страны, то ты, скорей всего, ее поддержишь. Но ты не будешь клясться в любви к этой команде и не будешь даже знать правил самой игры.

Когда весной 2022-го мы только начали изучать людей, декларативно поддерживающих СВО, мы услышали от них примерно следующее: «Ну да, это кошмар; но это значит, чтобы его начать, нужны были очень веские причины. Наверное, у наших властей как у больших специалистов по геополитике, как у людей опытных были все основания принять такое решение. Но что это конкретно за основания, нам неизвестно, потому что мы ничего не понимаем в политике и понимать, честно говоря, не хотим». Можно было бы предположить, что люди поддерживают войну, потому что они доверяют властям: «Они такие же, как мы, у них те же интересы и ценности, и поэтому мы все вместе за СВО». Но на деле все ровно наоборот: «Эти власти нам непонятны, а может, даже и неприятны, но именно поэтому мы верим в их специальные знания, необходимые для начала войны».

Война, которая людям неясна, но за которую они как-то все-таки переживают, не способствует их желанию погружаться глубже в политику, и они держатся от нее в стороне. Именно поэтому война так и не стала в России катализатором массовой политизации.

Процессы адаптации к войне вас тоже интересуют?

Мне вообще эти термины — «адаптация, адаптивность» — не очень нравятся. Те смыслы, которыми они нагружены, скорее мешают социологу, чем помогают. Например, про адаптивность можно сказать что-то вроде: «Ох уж эти россияне, ко всему приспосабливаются, бесхребетные».

Долготерпящие.

Да, готовые все стерпеть. Или, например, в неолиберальном словаре «адаптивность» всегда окрашена исключительно позитивно: «Нужно быть гибким, необходимо подстраиваться к рынку». Но в контексте наших последних исследований эти понятия все же имеют смысл, и я тоже буду использовать это слово, «адаптация», но только безоценочно, нейтрально.

Одно из наших исследований было посвящено так называемым экономическим виннерам — людям, которые после начала войны стали жить лучше в плане благосостояния или карьеры. Это и бизнесмены, и специалисты, занявшие позиции в новых фирмах, появившихся после ухода западных компаний. Так вот как раз эти люди уже давно освоили неолиберальные навыки и теперь подстраиваются к новым рыночным условиям, пользуются открывшимися возможностями — и в итоге они становятся более лояльными к властям.

У нас есть общее наблюдение, что лояльность не всегда проявляется в виде горячей поддержки руководства страны или самой «спецоперации». Часто лояльность выглядит как возросшая идентификация с «Россией», и это такой новый патриотизм военного времени, который носит совсем не военный характер.

На этот патриотизм, на силу идентификации с Россией (или с родным городом) влияют два фактора, ресурса. Мы в шутку называем их «покой» и «надой». Люди, которые приобретают и покой, и надой, в большей степени чувствуют свою интеграцию со страной и смотрят на нее как на развивающуюся. Например, экономические виннеры среднего класса говорят: «Путин — не знаю, СВО — не знаю, но Россия такая красивая, у нас тут экономический рост, у нас технологии, и мы вообще передовая страна». А себя они ощущают при этом в самом центре этой страны, потому что это они вносят вклад в ее развитие. У этих людей есть и покой, и надой.

А через патриотическую идентификацию производится и политическая лояльность. Политическая лояльность — это не «я обожаю Путина». Политическая лояльность — это «В России все хорошо».

Дело не в том, что люди верят в имперскую идеологию Кремля и говорят: «Мы вернем сейчас наши земли, возродим великую Россию, мы хотим, чтобы она победила в войне, а экономические трудности мы перетерпим». Нет. Если двух этих дефицитных ресурсов — покоя и надоя — у человека в избытке, его патриотизм — или национализм, если угодно — растет. И они тоже носят не идеологический, не доктринальный характер.

Что еще влияет на степень и формы лояльности?

Этим летом мы решили проинтервьюировать как можно больше людей из тех, с кем говорили раньше, чтобы узнать, как на них повлияли блокировки интернета и повышение налогов. И мы увидели, что самые разные люди не слишком сильно меняют свое отношение к власти или к войне из-за блокировок. Но не потому, что считают их оправданными, нет, они убеждены: «Утверждения властей, что блокировки нужны для борьбы с беспилотниками, — это вранье».

Но дело все в том, что блокировки существуют уже давно, примерно год. У человека не сразу отняли весь интернет, а сначала его отняли, потом вернули, а потом снова отняли. Кто-то успел в процессе пересесть на Max, кто-то — освоить VPN, а кто-то успел научиться, например, выбирать места, где интернет не глушат. У тебя было много времени, и ты успеваешь за него что-то предпринять, адаптироваться.

Итак, одни смогли найти новые возможности и повысить свое благосостояние, другие сумели адаптироваться к блокировкам интернета, потому что они вводились медленно, постепенно.

Но есть и обратный пример. В прошлом году мы изучали две группы: жен мобилизованных, которые были не согласны с таким положением вещей, и людей, которые стали беженцами после вторжения ВСУ в Курскую область. У них идентификация со страной как раз уменьшалась. Кстати, не в последнюю очередь потому, что они как раз не успевали адаптироваться.

Например, жены мобилизованных: у них отобрали мужей, и власти даже не могли им объяснить, где воюют их мужья или партнеры. Они так и не смогли привыкнуть к этому потрясению. И эти женщины отнюдь не адаптировались, напротив, они создавали чаты, писали петиции, от петиций переходили к пикетам, от пикетов — к митингам, выстраивали сети взаимодействия и в итоге превратились в движение «Путь домой».

Курские беженцы резко потеряли свои дома и стали жить в пунктах временного размещения. И они тоже выходили на акции с критикой местных властей.

Очень важно, что обе группы чувствовали себя отчужденными от России. Они ощущали, что общество их не понимает, не видит. Жены мобилизованных говорили: «Вся Россия отмечает Новый год, а мы не можем. Мы не способны жить, как все, не замечая войны, потому что у нас больше нет семьи». То же самое происходило и с курянами, которые повторяли: «Россия, ты от меня отвернулась, Россия, где же ты, Россия. Чего же ты нам не помогаешь».

И те, и другие жили с чувством, что они выпали из единого пространства страны. А это автоматически ведет к снижению патриотизма и критике властей.

Действительно, блокировка интернета не создаст у тебя ощущения, что ты отчужден от сограждан: интернет-то ни у кого не работает.

Да, но главное — это мерцающий характер блокировок, который позволяет постепенно перенастроиться.

Люди не понимают смысла «специальной военной операции», и поэтому им, конечно, хочется, чтобы ничего этого не было. Они хотят жить, не замечая войны.

Даже, например, жители Курска, принимавшие беженцев. Они, конечно, не могут совсем ничего не замечать, но они одомашнивают войну, делают ее частью повседневности. Танцуют под сирены, шутят: «Если бахнуло где-то, значит, бахнуло не здесь, раз я слышу взрыв — значит, я жив». Вырабатываются навыки, которые позволяют сделать войну частью рутины.

Но беженцы из Курской области так сделать бы не смогли. У них вся повседневность сломалась из-за интенсивности, с которой война ворвалась в их жизнь.

Вы отмечали какие-то более тонкие трансформации в отношении людей к войне от года к году?

Вот я выписал для примера цитату одного нашего респондента из нового исследования: «Каким-то резким изменением был 2022 год, тогда вообще все сделалось непонятным. Но потом все постепенно встало на рельсы. И в принципе с конца 2022-го как будто потихоньку все становится немного хуже, но резких изменений больше нет, и все движется по накатанной колее».

В этом смысле адаптация к блокировкам или к экономическим сложностям — это часть более серьезного процесса: чрезвычайность сама по себе нарастает, но она постепенно, равномерно смешивается с нормальностью.

Значит, когда война закончится, то стресса должно быть снова больше: опять решительная перемена, к которой придется заново привыкать.

Вопрос в том, как именно закончится война. С одной стороны, наступит долгожданный мир, а с другой — люди в довольно больших количествах придут с фронта. Сейчас государство делает все, чтобы оградить общество от войны. Но главная встреча с войной может начаться уже после ее окончания: при столкновении с людьми, которые воевали, с ветеранами.

От чего еще зависит лояльность, кроме степени вторжения войны в жизнь и времени на адаптацию?

Я уже коротко говорил об этом: от наличия у людей ресурсов. Как известно, благодаря грамотной экономической политике Кремля у России был устойчивый экономический рост в 2023–2024 годах, плюс снижение безработицы и повышение реальных доходов. Но сейчас все это подходит к концу. И если в 2024-м до 40% людей утверждали, что их экономические условия за последние два года улучшились, то сейчас это всего около 15%. А когда кончается рост, сразу теряются и покой, и надой.

Кроме того, очень сильно нарастают усталость и раздражение от войны. Война всех достала. Например, вот свидетельство еще одного нашего информанта: «Раньше у меня и моих друзей был совершенно другой уровень амбиций. Но сейчас я вижу и по себе, и по другим отсутствие у нас долгосрочных планов. Все как-то живут и в принципе не жалуются, но психологическая разница есть». То есть эта усталость возникает в том числе от невозможности планировать свое будущее: никто не знает, когда кончится СВО, не перерастет ли все это в ядерную войну и т. д. И это только один из примеров.

При этом ограничений становится все больше и больше: блокировки; страх потерять близких на войне; страх сесть за высказывания; угроза мобилизации; угроза не выехать из страны, когда пришла повестка; даже свернувшаяся возможность сделать аборт в некоторых регионах. У тебя каждый день урезают еще часть возможностей. Жизненное пространство в России как будто все время сужается. Или люди так это не ощущают?

Люди скорее рассуждают в более простых категориях: могу я это перенести или не могу. Они оценивают эти ухудшения как неправильные, неверные, но на практике они способны к ним адаптироваться, и поэтому они не чувствуют себя в западне. Они понимают, что пространство сокращается, но они все еще могут спокойно в нем жить. Если начать их спрашивать, почему все так происходит, они отвечают: «Ну так понятно же почему, идет война. Это все плохо, конечно, но для состояния войны это нормально». Война идет, и у нее есть свои последствия: такова жизнь. Такое фаталистическое объяснение.

Но вместе с усталостью от войны и отношение к власти тоже должно меняться?

Те, кто выиграл, могут благодарить власть за хорошую работу по поддержанию экономики. Те, кто проиграл, могут ворчать на власть. Те, чья жизнь резко ухудшилась или даже разрушилась, могут относиться к ней враждебно. Но их всех объединяет то, что они не смотрят на власть как на лидера, что они не чувствуют с ней гражданской связи (а значит, и негодования от утраты этой связи).

Власть не воспринимается как представитель, но, значит, она не воспринимается и как нарушитель представительства. Власть — это некая далекая холодная инстанция. В отличие от родины, связь с которой в военное время может усиливаться (и это всегда осознается с чувством восторга) или, наоборот, утрачиваться (и тогда это вызывает обиду).

Мы уже иронически упоминали «долготерпящих». Но разве нельзя сказать, что люди действительно живут сейчас в подобном состоянии: мы терпим, терпим, терпим, пока все это наконец не закончится?

Люди все еще могут жить, как будто война от них довольно далеко. Они мирятся с ограничениями, но все равно живут жизнью, в которой есть множество радостей. И нет, это не похоже на терпение, наполненное страданием и муками.

Мне кажется, люди просто не хотят быть несчастными и ищут способ все равно оставаться счастливыми: когда они видят в том, что у них осталось, только хорошее. Но это довольно такая бессильная позиция.

Бессилие, безвластье и трусость — это моральные оценки, а мы их избегаем. Вообще-то это позиция, которая свойственна людям в самых разных обществах, тут нет ничего специфически российского. Наверное, если бы была возможность на что-нибудь повлиять, люди бы так и сделали. Но таких возможностей нет, и поэтому они действуют довольно логично. Люди в России ведут себя рационально.

---

Читайте также по теме: Александр Вилейкис. На примере моногорода

Понравился материал? Помоги сайту!