Итоги года. Посттравматический синдром

«Тихо и по одному исчезаем мы во мглу»

Сцена измеряет время сезонами, так что подводить какие бы то ни было итоги в конце календарного года — затея для театрального обозревателя не вполне корректная и не слишком благодарная: прибавить что-либо существенное к анамнезу минувшего сезона в самый разгар сезона нынешнего — задача не из легких, повестка дня с ее смыслами и трендами только-только начинает нащупываться и формулироваться, так что с диагнозом и эпикризом (а также с далеко идущими выводами) стоит повременить до будущего лета.

Если же все-таки попытаться с известной долей автоматизма — скажем, на манер фейсбучного Year in Review — составить портрет театрального 2015-го, неизбежно придется обратиться к гениальной идее редакции Ъ-Weekend, отметившей Год литературы — 2015 «Календарем литературных преследований» и прочитавшей историю русской словесности как мартиролог. Погребенные заживо и изуродованные цензурой спектакли, разоренные рейдерскими захватами театры, беспрецедентная по своим масштабам и цинизму «охота на ведьм» и всеобщий праздник дегуманизации — в новейшей истории отечественного театра не было года травматичнее и страшнее. Ждать от грядущего 2016-го иной повестки не приходится — вполне очевидно, что дальше все будет только страньше и чудесатее, и это как минимум.

В финале спектакля Виктора Рыжакова «Война и мир Толстого», выпущенного в петербургском БДТ аккурат под занавес уходящего года, звучит мадригал «Счастье» Настасьи Хрущевой на тексты Алексея Фишева. Трудно отделаться от чувства, будто эти вполне самоценно-прекрасные и без привязки к обстоятельствам времени и места пять с небольшим минут музыки необыкновенно точно резюмируют сложный пучок тех эмоций и мыслей, с которыми российский театр переходит из 2015-го в 2016-й: тихо и по одному исчезаем мы во мглу, страшно даже самому, у-у-у.