Modern Talking

Новый спектакль авиньонского фаворита Пиппо Дельбоно, приехавший на гастроли в Россию, следовало бы отдать на рецензию тому прекрасному попугаю из повести Стругацких, который то поливал товарища Корнеева последними словами, то вдруг начинал петь ему хвалы. К сердцу прижать или к черту послать — в данном случае решительно непонятно. По части радикализма формы «Орхидеи» дадут сто очков вперед многим конкурентам. Тут нет ни четко закрепленных ролей, ни драматургической канвы, ни даже мизансцен в их традиционном понимании. Горячечный, многословный монолог самого режиссера, бегающего с микрофоном в темноте зрительного зала и изредка выскакивающего на сцену, иллюстрирует экранное изображение. Иногда на фоне этого изображения оказываются артисты эксцентричной дельбоновской труппы: старенький аутичный Бобо, которого Пиппо вызволил из психлечебницы, даун-трансвестит Джанлука и прочие не столь необычные, но тоже явно не относящиеся к числу холеных профи исполнители.

Давайте плясать как можем, пока еще живы.

Или не исполнители. Главным и безошибочным маркером, относящим Дельбоно к современному театру, оказывается жесткий примат месседжа над исполнительским искусством. Дельбоно танцевал у Пины Бауш, о которой он часто вспоминает — в том числе и в «Орхидеях», и он неплохо знает, как это делается в приличных домах. В том, как он танцует в «Орхидеях» (возмутительно плохо), виноваты не возраст и не физическая форма. Артисты у Дельбоно не делают ничего, что отделяло бы их от зрителя: в его спектакле легко может принять участие кто угодно — вы, я, любой человек из публики. Его волнует только психологический жест — поэтому вполне достаточно статуарной позы перед видеоэкраном и лица. Транслирующего некую эмоцию. Или не транслирующего, но нам кажется, что эмоция есть: хвала эффекту Кулешова — мы получаем ее благодаря тексту в микрофон и изображению. Еще в «Орхидеях» приняты залихватские хороводы и трогательные объятия, разнополые и однополые. Все мы люди, все одинаковы, среди нас нет больных и здоровых, полноценных и неполноценных, талантливых и бездарных. Давайте плясать как можем, пока еще живы.

© Francesco Pulle

Трудно сказать, в какой момент к искреннему восторгу от смелости и обаяния режиссера прибавляются скука и раздражение. Может, тогда, когда трагических объятий под душещипательные мотивчики становится очень много: сентиментальность — сомнительная добродетель. Может, в момент, когда зашкаливает количество общих мест в микрофонных рассказах Дельбоно и его видеорепортажах. Тут тебе и не побежденная прогрессом гомофобия (а казалось бы), и ложь глянцевой красоты (а казалось бы), и тоска по эпохе хиппи (а казалось бы), и горестные вопли «Люди перестали верить в революцию. Мы предали революцию» (даже и не казалось). Каждая из тем важная, левая, емкая, но когда они прессуются брикетом, да еще в спектакле, посвященном смерти матери режиссера, начинаешь подозревать, что дань любимому человеку тут круто перемешана с данью конъюнктуре.

© Karine De Villers, Mario Brenta

В прекрасном Дельбоно ужасно то, что он слишком итальянец и на его плечи давят античные развалины, променады Данте, неудачные премьеры Масканьи и интимные секреты Монтекки и Капулетти. Он торопится показать зрителю свою образованность, сыплет цитатами из великих, устраивает то пятиминутку Чехова, то пятиминутку Шекспира. Когда по экрану плывет изображение умирающей матери Пиппо, зритель нервно вздрагивает: этично, неэтично? Но вскоре понимает: вполне этично, так как по-настоящему. Все там будем. Интересная мать, хорошее лицо. Когда Дельбоно начинает за каким-то чертом над этим важным кадром читать монолог Офелии, хочется встать и уйти. Если ты рвешь конвенции и строишь театр не по законам искусства, а по законам человеческого муравейника, оставь Офелию в покое. Расскажи немного о себе. Ты ведь, кажется, обещал. А если нет, дядя, лучше молчи. Будь ты хоть трижды человек восьмидесятых годов. Нечего нам рассказывать о декадентах, все о них мы знаем без тебя.

Понравился материал? Помоги сайту!