Хук справа

Этому спектаклю почти сорок лет. В России «Страсти» показали впервые, приурочив организованные Московской филармонией гастроли Гамбургского балета к празднованию 500-летия Реформации — о важном социокультурном статусе вечера можно было судить хотя бы по присутствию среди публики президента Германии Франк-Вальтера Штайнмайера. Принимающая сторона отвечала за музыкальную часть проекта — баховский пассион исполнили Камерный оркестр России, «Мастера хорового пения» и хор «Пионерия», солистов (сопрано Аню Цюгнер, альта Беттину Ранх, тенора Мартина Платца, баритона Тобиаса Берндта и баса Тило Дальмана) и дирижера Саймона Хьюитта выписали из Германии. Выбор площадки для выступления подопечных Ноймайера многих удивил, но придирчивому хореографу пространство Концертного зала имени Чайковского пришлось по нраву — разве что понадобилось демонтировать зрительские ряды в партере, чтобы расширить подмостки. Из двухсот представлений спектакля по всему миру собственно в театрах opus magnum Ноймайера показывали не так часто, а в Гамбурге его и вовсе играют в барочной церкви Святого Михаила.

Ползком, шагом и прыжками — путь к истине тернист.

«Во времена Баха, — говорит Ноймайер, — люди ощущали себя частью церковной церемонии, но не зрителями — степень вовлеченности была качественно иной». Сегодня подобное восприятие «Страстей» вряд ли возможно — поэтому хореограф прибегает к проверенному приему «театра в театре»: артисты некой труппы в его спектакле слушают баховскую музыку и воплощают в танце свои представления о персонажах новозаветной истории — и свои предположения о том, как она могла бы выглядеть в наши дни. Ноймайеру не нужны ни пышные декорации (их в «Страстях» попросту нет), ни подробные костюмы (их заменяет белая прозодежда), а из реквизита требуются только семь аскетичных скамеек. Главное для хореографа — достигнуть эффекта внезапности: танцовщики должны убедить публику, что они слышат «Страсти по Матфею» как будто бы в первый раз.

© Kiran West

Вот только лица вышколенных до автоматизма танцовщиков Гамбургского балета так величавы и пафосны, а детали пластической партитуры кажутся такими отрепетированными и заученными, что посыл Ноймайера как-то не срабатывает. «Страсти» смущают буквальностью: когда сын человеческий (Марк Жюбет), раскинув руки в стороны, дрожит и корчится на составленном из скамеек кресте, а потом застывает в неподвижности, красиво, по-балетному складывая ноги, невольно закрываешь глаза от неловкости — метафоры хореографа слишком однозначны и плоски. Прямую изобразительность баховских пассионов и то, что музыковеды называют «драматической картинностью», Ноймайер усиливает и удваивает: патетика умножается на патетику, жалобность дублируется жалобностью, просветление — просветлением. И вот что, пожалуй, самое главное: хореография в первую очередь обслуживает сюжет, а с партитурой взаимодействует по остаточному принципу — редко замечая баховскую полифонию, не пытаясь осмыслить важные для музыкальной драматургии противостояния и слияние хоров.

Там, где у Баха ария, у Ноймайера будет сольный номер, там, где звучит хор, поставлена массовая сцена — это правило в гамбургском спектакле действует железно. Жанр «Страстей» — многолюдная феерия с танцовщиками, бегущими в амфитеатр к зрителям, со спотыкающимися слепцами и калеками, с эффектными стоп-кадрами, с обращенными к небу скорбными взглядами, с безмолвными криками. Ползком, шагом и прыжками — путь к истине тернист. Запутанность поиска иллюстрируется выворачиванием ноги с пятой позиции на шестую и обратно. На музыку никто не обращает внимания — от нее отвлекает хук справа. Едва ли не единственный по-театральному остроумно решенный эпизод на весь многочасовой спектакль — лжесвидетельство: Ноймайер выводит на сцену мужчину и женщину в пуантах, надетых только на одну ногу, — тела танцовщиков перекошены в шаге.

© Kiran West

Хореографический текст «Страстей» складывается из всего, что под руку попадется: классика, неклассика, пуантный танец, босые ноги, кроссовки. Этим Ноймайер вроде бы намекает на всеобщность и универсализм, но на выходе они всякий раз оборачиваются вульгарным педантизмом — точь-в-точь как у Бориса Эйфмана. Если петербургскому мастеру нужно сказать публике что-то о тяжком бремени судьбы, на сцену обязательно выйдет человек, волочащий на спине крест. Если его немецкому коллеге нужно показать вселенскую скорбь, артисты Гамбургского балета заплачут, экспрессивно закрыв лицо руками.

Понравился материал? Помоги сайту!