Без селезенки

Сто тридцать лет назад на сцене театра Корша, где сегодня Театр наций показывает премьеру чеховского «Иванова», состоялось первое представление этой пьесы. За прошедшее с тех пор время Иванов кем только не был — русским Гамлетом, подлецом, просто депрессантом. Но еще ни разу он не становился современным чиновником или предпринимателем средней руки. Режиссер Тимофей Кулябин бесстрашно перенес действие в наши дни и достиг поразительного эффекта — как он сам в знаменитых теперь уже «Трех сестрах», как устроители выставки Фабра в Эрмитаже, когда старое и новое искусство, переплетаясь, обнаруживают новые, доселе неизвестные качества.

На сцене все взаправду: Сарра (Чулпан Хаматова) в шапочке, скрывающей лысый после облучения череп, запекает в духовке рыбу, режет салат и расставляет бокалы в надежде, что муж все-таки останется ужинать дома. Боркин (Александр Новин) после тяжелого похмелья не дает покоя устроившемуся на лоджии с книгой Иванову (Евгений Миронов) в тапочках и каких-то смешных домашних панталонах, буквально кричащих: перед вами комедия, господа, расслабьтесь и не ждите ничего трагического. Далее — на дне рождения Саши в доме Лебедевых — начинается безудержное фарсовое веселье. В нем выражена вся пошлость нашего бытия, от Баскова до Асадова (его стихотворение в назидание имениннице читает неподражаемая Ольга Лапшина — Авдотья Назаровна), от постоянно работающего телевизора до застольного пения пышных, тяжело накрашенных дам, от жадно поглощаемой, как в последний раз, закуски до обильных возлияний. Все то, над чем смеялся и что ненавидел Антоша Чехонте и Человек без селезенки, — вот оно, никуда не ушло, живым-живехонько, выпивает, закусывает и составляет непобедимое большинство.

© С.Петров / Театр Наций

Кулябин разглядел в пьесе сериальную природу, близкую современному зрителю, — крутая ведь мелодрама: умирающая жена, молодая любовница, финансовый кризис, сюжет на все времена — и создал на сцене точный физиологический очерк нравов, где Иванов как будто даже и не герой. Он, по словам самого режиссера, «из соседнего подъезда, среднестатистический человек». Иванов хоть и приходит к Шурочке на день рождения не с мини-водопадом, как Бабакина (прекрасная Марианна Шульц), а с книгой, но сам плоть от плоти этой среды. Никакой он не интеллектуал и уж тем более не борец, а просто слабый и запутавшийся человек, в котором еще не окончательно умерла совесть. Евгению Миронову это играть трудно и непривычно, он герой по определению, поэтому его лучшие сцены — с партнершами. Они здесь солируют.

Все то, над чем смеялся и что ненавидел Антоша Чехонте и Человек без селезенки, — вот оно, никуда не ушло, живым-живехонько, выпивает, закусывает и составляет непобедимое большинство.

Сарра Хаматовой похожа на ребенка и легка как пушинка — вот-вот ее сдует ветер, что, конечно, и происходит. Помню яростных, требовательных в этой роли Инну Чурикову и Викторию Верберг — героиня Хаматовой другая, она действительно пять лет назад полюбила Иванова и полностью в нем растворилась. Она скорее недоумевает перед несправедливостью жизни, чем проклинает ее. И в ответ на страшные его слова — «ты скоро умрешь» — просто, по-матерински кладет ему на голову свою ладонь, прощаясь, и уходит. Тут и доктора-обличителя понять можно: в такую пациентку действительно трудно не влюбиться, и постановщик даже дарит им трогательную и невинную эротическую сцену.

© С.Петров / Театр Наций

Вихрь жизни врывается на сцену вместе с Сашей — Елизаветой Боярской. После спектакля становится понятно, почему режиссеру — при множестве сильных молодых актрис на московской сцене — понадобилась именно она. Не знаю, как работал Кулябин с артисткой, но такой Боярской мы еще не видели. Она настоящая дочка Зюзюшки в своем напоре и упрямстве, она же и так хорошо знакомый Чехову тип женщины (сам от него страдал многократно), смысл жизни которой — в спасении мужчины, неважно, хочет он при этом спасаться или нет. Она и перст указующий, и преданная тень. Она и полумертвого Иванова может расшевелить и вдохнуть в него хотя бы на миг надежду на новую жизнь — эта сцена сыграна актерами так виртуозно, так полно, как, должно быть, играли в Художественном театре в его лучшие времена. В финале она и под венец Иванова, кажется, уже почти увела — вот только смерть помешала. Совесть победила — сердце не выдержало.

© С.Петров / Театр Наций

И еще одно актерское соло нельзя не отметить: Игорь Гордин в роли Лебедева играет аккурат чеховское «жизнь — канитель… пустое, бесцветное прозябание, мираж… дни идут за днями, годы за годами, а ты все такая же скотина, как и был». Совести у него ничуть не меньше, чем у Иванова, но есть любовь к дочери и жалость к жене, поэтому на фоне изолгавшегося и безвольного героя Лебедев выглядит даже более живым.

Есть ли потери от такого обращения с пьесой? Наверное. Вопросы возникают и к невесть откуда взявшемуся в семье графу (Виктор Вержбицкий), и к знаменитым монологам героя, которые даже великий Евгений Миронов не может сделать понятными и хватающими за душу. Хотя опять же на физиологическом уровне жизнь его Иванова так невыносима и мучительна, что даже хочется, чтобы он поскорее застрелился. Режиссер ему и этого поступка не дарит — все здесь решают за него.

© С.Петров / Театр Наций

У каждого времени свой Иванов. В Театре наций нам блистательно показали героя слабого, вялого, неинтересного, живущего, в общем, по инерции. Такого нового маленького человека, которого уже и не жалко даже. И никакого предчувствия перемен. И никакой надежды на жизнь, похожую на «нежные, изящные цветы». Раба внутри победить решительно не удалось. Единственное, что остается в сухом остатке, — как и во времена Чехова — новый прекрасный театр.

Понравился материал? Помоги сайту!