Быть русским, сопротивляться Смерти

Мы потерялись между нацией и империей, между русским и российским, между советским и антисоветским. Поэтому от нашего имени легко начинать войны, нас легко отменять и мы сами не прочь отменить себя. У нас нет настоящего, но есть очень много противоречивого прошлого. Русское будущее раздавлено пророками постъядерной небесной России, православными бесами и патриотическими клоунами разных мастей. На что надеяться?

У Георгия Иванова есть известное стихотворение «Хорошо, что нет России», которое почему-то очень любят русские националисты. Они носят его на футболках, часто цитируют в своих блогах. Дело, возможно, в том, что после XX века, после большевиков и СССР, старую Россию можно утвердить только через отрицание. Поэтесса Ирина Одоевцева, жена Иванова, говорила, что это стихотворение апофатическое: только через отрицание поэт, переживая утрату прежнего мира, целиком связанного с Россией, может упомянуть о нем и воскресить его (об этом и другое известное стихотворение Иванова «И вашей России не помню, и думать о ней не хочу»).

Сложно думать о русском будущем, когда власти РФ уничтожают свой народ в прямом эфире. Когда на повестке — апофатический прорыв к некой новой России через обнуление России существующей. Идеологи этой войны привычно используют зазор между русским и российским, под русским понимая некую мутную культурно-этическую субстанцию, которая якобы может воздействовать на людей любого происхождения и гражданства и дальше скреплять всех живущих в России. Инициаторы этой войны, компенсируя людям их политическое бесправие приращением «исконных» территорий, пытаются распространить предположительно надэтнический «русский проект» как можно дальше за границы 1991 года. Порочная и плохо просчитанная логика экспансии обещает перемолоть то, что представляет из себя постсоветская Россия. Мне в душу запала откровенность, с которой журналистка Ольга Андреева выразила то, как логика безграничного «русского мира» приводит к обычному подзаборному шовинизму, разлагающему общество.

«У нас в голове у всех прописано небо Аустерлица, великая культура единения людей и бога.

И не надо нам тыкать в морду свой паспорт или ваши грязные простыни. В России с ее удмуртами и чувашами нормальное национальное чувство выражено не в разграничении национальных принадлежностей, а в их объединении.

Когда еврей говорит “мы — евреи”, он имеет в виду иудеев, рожденных от матери еврейки.

Но когда мы говорим “мы — русские”, мы самым естественным образом имеем в виду всех, кто учился с нами в одной школе и писал выпускное сочинение о роли личности в истории по роману “Война и мир”.

Саму идею жесткого национального различения привнесли в Россию именно те нации, для которых этот вопрос принципиально важен. Те, кто живет в этой национальной парадигме, питает ею свою культуру, свою личную идентификацию. Чаще всего это относительно малые народы, которые таким образом оберегают свою национальную целостность. Но мы так не живем. Нас эти вопросы мало интересуют. Нас интересует небо Аустерлица».

Легко переходя от «всемирной отзывчивости русской души» к травле народов, свидетели неба Аустерлица встречаются с теми, кто стремится по-своему редуцировать русское к чему-то домодерному, очистив его от имперской и советской «многонационалии». То к крестьянской жизни, освобожденной от влияния Запада, советского и постсоветского мультикультурного города. То к древнему Новгороду, который вроде бы символизирует утраченный путь европейской демократии. Мечту о простом счастье в обретенном наконец русскими уютном доме национального государства выразил эксцентричный идеолог нового национализма Константин Крылов. Он также вложил в понятие «нерусь» весь одолевавший его страх перед трудовыми мигрантами и многими другими предполагаемыми врагами русского народа. Привет покойному Константину от русских, которые, спасаясь от мобилизации, пользуются сегодня безвизовым режимом и гостеприимством многих жителей Центральной Азии.

Такова оптика, в которой решение проблемы Большой России, опасно зависшей всеми своими огромными территориями между постсоветской демодернизацией и таким желаемым для нас рывком в будущее, видится в создании некой фантазматической России малой, то есть через изоляцию, редукцию, отсечение лишнего. Лишним чаще всего оказывается азиатский пласт. Как будто бы вместо того, чтобы рефлексировать сложную картину жизни народов и культур эпохи империи, сложную взаимосвязь колониализма и модернизации эпохи СССР, лучше просто избавиться от всего этого как от исторического балласта. И дело в не маргинальных (ре)конструкторах-любителях Ингрии или какой-нибудь республики Черноземье. Дело в объективной усталости от груза больших противоречивых историй и территорий, в непонимании, что делать со всем этим дальше.

Большевики знали, что делать с этим дальше, они действительно прошлись тяжелейшим катком по старой имперской многонационалии и создали свою Россию, своих русских, своих украинцев и другие «советские нации», рассчитывая в итоге собрать их в единый советский народ. В этом было много смерти и уничтожения, много выхолащивания и насильственного переконструирования. В этом было много такого, из-за чего мы не можем сегодня вернуться ни к каким «корням». В этом был свой огромный проект будущего. То, чего сейчас нет даже близко, если не считать проектом будущего космический бред Дугина или визг Охлобыстина. Именно поэтому несостоявшееся коммунистическое будущее все еще вызывает столько энтузиазма, который ошибочно кажется глупой ностальгией. Именно поэтому наиболее рьяные обличители большевистской утопии вызывают только недоумение. Что вы нам принесли, реалисты? Французскую булку? Дорогу к храму с бесноватым батюшкой? Мы ведем войну уже 70 лет, нас учили, что жизнь это бой? Дайте 20 спокойных лет, и вы не узнаете Россию? После 93-го мы прекратили какую-либо войну и ушли в частную жизнь. Нефть в нулевые могла бы дать нам новую социальную сферу, новую науку, новую индустриализацию и постиндустриализацию, но стала топливом конформного деполитизированного потребления. Потребительство, приводящее к пожиранию других и себя — еще один, пазолиниевский призрак смерти, фашизма и саморазрушения, бродящий сейчас по русскому пространству.

Уход в себя в 90-е и сделал в итоге нас, русских как сообщество и россиян как сообщество, бессильными перед войной, развязанной от нашего имени. И тогда, и сейчас. Было время вернуться домой, но возвращаться было некуда, и сейчас некуда, и никакого дома нет.

Конструировать русское, а также татарское, калмыцкое и любое другое неизбежно придется заново — группам с соответствующими идентичностями, живущим в России. И что тогда будет русским, а что уже не будет им, каковы будут границы русского, какой будет общая Россия (или это политическое пространство будет называться как-то иначе) — все это уже почти неизбежно будет решаться не в кремлевских кабинетах, где изобретают лукавые формулировки типа «русский язык как язык государствообразующего народа», отправляют нацию, сидящую с 90-х годов в демографической яме, под огонь качественной современной артиллерии, изо всех сил приближают страну к разборкам, переделам, гражданским и национальным противостояниям в духе тех же самых 90-х, а то и хуже.

Русский национализм пахнет смертью. Но это не помогает нам ответить на вопрос, которым мучается антивоенная оппозиция — почему мужчины покорно идут в военкомат, даже если не хотят воевать? Почему матери зачастую не против того, чтобы их сыновья шли на войну? Нет ли в этом той же самой мрачной воли к саморазрушению?

Возможно, дело в том, что в деполитизированном обществе связь мужчины с войной оказывается для него единственной политической связью — единственной связью с родиной, со страной, с большим — воображаемым, необходимым — сообществом. Все остальное — работа и семья, футбол и творчество — частная жизнь... А если так, то вопросы типа «как же можно не разделять власть и страну?!» действительно теряют смысл как только человек получает повестку. Не понимая, как связаны с интересами общества и страны наши частные интересы, мы не понимаем, чем отличаются от интересов общества и страны интересы режима. Поэтому — «бегать унизительно, призвали — значит пойду»... Все это наша общая проблема, в том числе тех, у кого хватило желания и возможностей убежать.

Каким может быть русское будущее? Как справиться с неизбежной экспансивностью нашей истории, культуры, языка и такой же навязчивой тягой к недостижимой «нормальности»? С одержимостью прошлым и не менее опасным желанием забыть его как можно скорее целиком?

Можно только надеяться, что продолжение русской жизни, помимо переживания разных видов ответственности за путинскую войну, будет связано с какими-то простыми практиками: дружба, любовь, работа, семья, добрососедство… Практиками, способными заново выстраивать связи, собирать разрушенное общество. Практиками, прорастающими не из большой истории и большой культуры, которые требуют большой ревизии, не из постсоветского ущербного культа частной жизни, и уж, конечно, не из выморочных «традиционных ценностей». А из необходимости выживания. Из той же необходимости, которая двигает сегодня матерями и женами мобилизованных, требующими возвращения солдат домой. Сопротивление — одна из таких простых практик — не как императив и этическая ценность, а как способ выжить. Выжить не только лично, но и коллективно, победить смерть, которую несет «русский проект», убивающий и умирающий сегодня в Украине.

И только после этого будет шанс изменить наш т.н. культурный код, который, вопреки всяким идеологам кислых щей, в принципе доступен для перекодирования.

Понравился материал? Помоги сайту!