19 декабря 2017Colta Specials
85010

«В нем было что-то от людей пушкинского круга»

Лев Лурье — памяти Арсения Рогинского

текст: Лев Лурье
Detailed_picture© Getty Images

Мы познакомились с Арсением (Сеней) Рогинским осенью 1973 года в знаменитой «Академичке» — столовой при Академии наук, где в кафетерии собирались прогуливающие лекции студенты ЛГУ.

В этот момент Сеня приехал в Ленинград из Москвы в поисках адвоката для своего ближайшего друга Габриэля Суперфина, арестованного за редактирование «Хроники текущих событий». Я к тому времени не без приключений (был отчислен за черновик листовки против искажения учения В.И. Ленина) окончил экономический факультет, но занялся русской историей — прежде всего, народовольцами.

Рогинский вслед за своим учителем Юрием Лотманом занимался декабристам, в основном малоизвестными, — Новиковым, Габбе. Он сразу начал спрашивать меня о «Народной воле» (это вообще было для него характерно — говорить с собеседником о том, что тому интересно).

Я, между прочим, сказал, что где-то в архивах, возможно, пылится интереснейший документ: в 1882 году сидевший под следствием в Петропавловской крепости член Исполнительного комитета «Народной воли» Яков Стефанович сумел отправить в эмиграцию письмо своему другу Льву Дейчу. Оно было перехвачено другими народовольцами и вызвало страшный скандал: товарищи по партии обвиняли Стефановича в измене. Рогинский немного подумал и, затягиваясь сигаретой, предложил затерянное письмо найти.

Не прошло и недели, как в «Доме Плеханова» — филиале рукописного отдела Публичной библиотеки — он обнаружил это письмо! Документ представлял собой палимпсест — между строк, написанных обыкновенными чернилами, молоком была прописана секретная часть. Мы начали текст дешифровывать и комментировать. В процессе работы стали друзьями. Хотя Сеня был только на четыре года старше, он стал моим учителем и, без преувеличения, определил судьбу. Человека значительнее я в жизни не встречал.

Он часто бывал у нас на Петроградской и близко сошелся с моим отцом, историком Яковом Лурье. Я не вылезал из шестиметровой кухни Рогинских на углу Фрунзе и Гагарина. Он и его семья привлекали множество людей, кого я только не перевидал в этой квартире: поэтов, диссидентов, профессоров, американских стажеров, интеллигентных старушек. Через какое-то время наши семьи стали снимать дачу в Усть-Нарве, где в августе 1981 года Сеня был арестован и увезен в Ленинград. Мы еще успели выкурить по сигарете у чекистской «Волги».

После реабилитации Бориса Рогинского, отца Сени, в 1955 году семья получила квартиру в Московском районе. Борис Рогинский, один из главных конструкторов «Электросилы», первый раз был арестован в 1938 году, в 1943-м отбыл срок и остался работать инженером в Севдвинлаге. Его жена Елена Рогинская, учитель русского и литературы, с двумя детьми приехала к мужу. Там в 1946 году и родился Арсений. Потом отца перевели в Лодейное Поле, где строили электростанцию на Свири, а в 1951-м снова арестовали, приговорили к пожизненной ссылке. Из тюрьмы — Большого дома — он не вышел. Умер вскоре после окончания следствия. Страшная судьба отца и желание понять, как такое могло произойти, в значительной степени предопределили судьбу сына. «Пепел Клааса стучит в мое сердце», — однажды мне прямо он сказал.

Угол Фрунзе и Гагарина примыкает к Московскому парку Победы — район хулиганский. У Арсения, еще школьника, начались неприятности с милицией, и мать от греха подальше отправила его получать аттестат зрелости в Лодейное Поле. Потом — Тартуский университет и возвращение в Ленинград. Бурная юность подарила невероятную способность заводить друзей в самой разной среде: он был одинаково интересен Сергею Ковалеву, Юрию Лотману, министру иностранных дел Германии Йошке Фишеру, Адаму Михнику, генералу ФСБ из архива Лубянки и товарищам по зоне — шашлычнику Гиви, вору по кличке Москва и неизвестному мне чеченцу, сидевшему по статье «угон стад».

В 1975 году, когда уже опубликовали письмо Стефановича Дейчу в Тарту, Рогинский предложил мне участвовать в самиздатском сборнике «Память», но я, посоветовавшись с отцом, отказался: сразу посадят. Арсений не настаивал, но заметил, что представление о мире как месте, где кишат стукачи, в корне неверно. Можно добиться многого, действуя в подполье. В этом тактика Рогинского разнилась с правозащитниками — в «Памяти», в отличие от «Хроники текущих событий» фамилии редакторов не раскрывались. Может быть, поэтому за «Память» он сел один, никто из его сотоварищей осужден не был.

Рогинский был превосходным организатором, все вовлеченные в его орбиту были в него влюблены. Главный его дар — находить в человеке его сильную сторону, выявлять в нем лучшее и использовать это на общее благо. Для огромного числа людей он стал главным советником, ближайшим другом, гуру, недостижимым образцом для подражания. Работал круглые сутки, но как-то легко и даже весело. В нем было что-то от людей пушкинского круга.

Выстроенный и проведенный через время «Мемориал» — мощная институция, памятник не только жертвам режима, но и своим создателям, прежде всего Арсению Рогинскому.

Прощай, друг.

Комментарии

Новое в разделе «Colta Specials»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Художники разных направлений об акции «Возвращение имен»Искусство
Художники разных направлений об акции «Возвращение имен» 

Дмитрий Гутов, Александр Корноухов, Дарья Серенко, Никита Алексеев, цианид злой, Екатерина Марголис, Борис Конаков, Варя Михайлова, Шифра Каждан, Анна Десницкая, Иван Лунгин, Таисия Круговых

23 октября 201810840