1 октября 2015Академическая музыка
60950

«Любое напряжение продуктивно для искусства»

Йохан Симонс о Вагнере, Курентзисе и капитализме

текст: Анастасия Буцко
Detailed_picture© Johan Simons

Рурская триеннале, фестиваль музыкального и драматического театра, придуманный Жераром Мортье, в этом году собирает соратников уже легендарного основателя. В частности, интендантом фестиваля, проходящего на бывших промышленных объектах Рурской области, на ближайшие три года назначен голландский режиссер и актер Йохан Симонс. Симонс (69 лет) считается пионером голландского экспериментального театра. В 80-е годы он создал собственный театральный коллектив Hollandia, с которым выступал в неожиданных местах — заброшенных фабриках, пустующих церквях и действующих коровниках. Стилистически Симонс и его актеры стремились к созданию новой формы драматического театра, приближенной к театру музыкальному. С 2005 по 2010 год Йохан Симонс руководил городским театром в Генте, где одним из первых ставил Уэльбека. С 2010 по 2015 год возглавлял прославленный Münchner Kammerspiele.

— Господин Симонс, вы решили открыть трехлетие своего интендантства на Рурской триеннале двумя постановками — драматическим спектаклем «Аккатоне» по фильму Пазолини (с хоралами Баха в исполнении Филиппа Херревеге) и оперой «Золото Рейна» Вагнера. С чем связан такой выбор? Наверное, трудно представить себе что-то менее подходящее для этого места, чем опера Вагнера.

— Напротив, я считаю, что Рихард Вагнер написал свое «Кольцо нибелунга» именно для Рурской области. Взять хотя бы «Золото Рейна»: Рейн — это горизонтальная линия, золото — вертикальная. Уголь в Рурской области называют «черным золотом». Рейн протекает неподалеку. Вотан — это новый капиталист. Вагнер, как известно, был очень дружен с Михаилом Бакуниным, когда начинал работу над «Кольцом». Одновременно Маркс начал писать свой «Манифест Коммунистической партии». Опера Вагнера — это часть разворачивавшегося тогда широкого фронта критики раннекапиталистического общества. Так что все очень подходит к Рурской области.

Сцена из спектакля «Аккатоне»Сцена из спектакля «Аккатоне»© Julian Röder

— «Аккатоне» вы играли в Лоберге. Это «окраина окраины»: обезлюдевший после закрытия шахт и углеперерабатывающих предприятий район города Динслакен. Играли в здании без стен — бывшем углесмесительном бункере длиной в 210 метров, где производство было остановлено всего несколько месяцев назад. Как вы себя ощущаете в таких пространствах?

— Я начинал делать театр в таких пространствах еще в 1985 году, когда этого никто не делал. Я, можно сказать, вообще изобретатель театра в индустриальных пространствах! Я был первым. Мортье это дело продолжил в 2002 году. Я был с ним очень дружен, и когда он придумал свою Рурскую триеннале, он сразу пригласил меня и показал мне весь этот ареал. За прошедшие годы сам Jahrhunderthalle, этот индустриальный храм, превратился в респектабельный театр, поэтому я считаю, что Рурской триеннале к лицу каждый год открывать и какие-то новые пространства, еще не заезженные. Для меня всегда важно, что в таких местах еще осталось аутентичного. Например, в Jahrhunderthalle это свет! Он падает так же, как это было, когда здесь шло производство. Поэтому спектакли начинаются в половине седьмого вечера, когда дневной свет еще присутствует. История этого здания, этого места играет едва ли не бóльшую роль, чем та история, которую рассказывает постановка.

— Вы заявили, что ваша цель как руководителя триеннале — выйти на уровень диалога с местными жителями. Это для элитарного фестиваля, проходящего в зоне с высочайшим уровнем безработицы, хроническими социальными проблемами и рекордным процентом мигрантов, более чем непросто. Скажем, тот же Лоберг у немцев на слуху вовсе не из-за культуры: год назад выяснилось, что около 20 молодых людей из здешних кварталов отправились в качестве «джихад-туристов» в Сирию. Как вы считаете, удается вам этот диалог?

— Я вырос в Голландии в очень маленькой деревне, на речном острове. Мой отец был булочником, мать — домохозяйкой. Я и сегодня живу в этом доме. И я хочу ставить так, чтобы моим соседям нравились мои постановки. Мы приглашали на наши спектакли жителей Лоберга, взрослых и детей. Я многократно говорил с бургомистром Эйюпом Йылдызом, который сперва был нашим критиком. И в любом случае я думаю, что на наше «Золото Рейна» стоило бы пойти любому жителю Рурской области.

— Господин Симонс, говорят, что вы открыли для себя искусство, увидев по телевизору мюзикл про Питера Пэна…

— Да, герой танцевал, я попробовал имитировать этот танец, и друг моего брата сказал: «У него способности, ему надо в балет!» Мой отец был категорически против: его возмущали обтягивающие лосины и торчащие яйца. Тем, что я смог уйти в искусство, я обязан моей маме — она была очень сильным человеком.

Сцена из спектакля «Золото Рейна»Сцена из спектакля «Золото Рейна»© Ruhrtriennale

— В вашем «Золоте Рейна» в музыкальный текст Вагнера, прямо перед тем, как Вотан и Логе спускаются в Нибельхайм, встроен длинный монолог на тему критики капитализма, авторство которого приписывают вам в компании с Эльфридой Елинек и Теодором Курентзисом.

— Этот текст связан с моей личной биографией. Я родился сразу после войны, и мои родители, когда они, скажем, ехали в Италию, никогда не проезжали через Германию. Они ехали кругом через Францию… Одним словом, я не являюсь поклонником Вагнера. Вагнер вызывает очень отчетливые ассоциации — и он сам, его деятельность в последние годы, и то, как его музыка использовалась позже. Я ценю, а местами люблю его музыку. Я понимаю, что она гениально сделана. Но я не «фэн». Что для режиссуры только хорошо: любое напряжение продуктивно для искусства.

— В вашем тексте еще что-то есть про «навязывание долгов как новую форму оккупации»…

— Много говорится о Европе. Единая Европа — самое важное, что вообще может быть. Но когда в Германии говорят о единой Европе, неизменно имеется в виду экономический аспект, власть — не культура. Это меня страшно злит. У нас есть общая христианская культура. Но все ставят во главу угла экономику, все законы продиктованы экономикой. Пока это так, никакой, никакой единой Европы не будет!

— Скажите, а почему вы выбрали в соавторы Теодора Курентзиса?

— Во-первых, он грандиозный дирижер. Во-вторых, у него тоже всегда есть радикальные идеи. У меня, конечно, скромный опыт работы в опере, я ставил оперу всего пять раз и только в больших традиционных театрах: дважды в Мадриде, в Париже, Зальцбурге и Амстердаме. Но я еще ни разу не видел такого оркестра, как MusicAeterna! Они играют с настоящим огнем, они буквально как дикая банда, как этакие цыгане! Теодор, конечно, много работал с Питером Селларсом, а мой язык совершенно иной, нежели язык Селларса. Наши миры абсолютно разные. Но, мне кажется, у нас все получилось, и если Теодор когда-нибудь спросит меня, не хочу ли я с ним снова поработать, я сразу же соглашусь.

Комментарии
Сегодня на сайте
Мужской жестКино
Мужской жест 

«Бык», дебют Бориса Акопова, получил главный приз «Кинотавра». За что?

19 июня 201913810
Рижское метроColta Specials
Рижское метро 

Эва Саукане реконструирует советскую утопию — метрополитен в Риге, которого не было

19 июня 201911520
Что слушать в июнеСовременная музыка
Что слушать в июне 

Детский рэп Антохи МС, кинетическая энергия Дмитрия Монатика, коллизия Муси Тотибадзе и еще восемь российских и украинских альбомов, которые стоит послушать

19 июня 201914750