Олимпиада и майдан

Владимир Юровский прошелся по болевым точкам с помощью Шенберга, Циммермана и Бетховена

текст: Екатерина Бирюкова
Detailed_pictureИсполнение Немецкого реквиема Брамса© Вера Журавлёва

Очередной приезд к своему Госоркестру и московской публике Владимир Юровский посвятил — с формальной точки зрения — истории немецкой музыки. Во всем ее разнообразии. За два вечера был показан максимально широкий спектр.

Из совсем стародавних времен — Генрих Шютц, живший в XVII веке. Были исполнены два его мотета из сборника «Псалмы царя Давида». Сам Юровский, правда, в этот момент на сцене не появился, на старинных цинках и тромбонах дудел ансамбль Alta Capella под управлением Ивана Великанова, раскрашивая пение хора Академии хорового искусства имени Попова, участвовавшего и в большинстве остальных номеров обеих программ. Из написанного три века спустя — «Уцелевший из Варшавы» Шенберга и «Экклесиастическое действо» Циммермана. А из золотой немецкой классики, привлекающей простодушных меломанов, — два главных блюда: «Немецкий реквием» Брамса и Девятая симфония Бетховена.

Впрочем, публику Юровского в простодушии не заподозришь. Маэстро последовательно приучает ее искать в многовековом плетении музыкальной культуры царапины, узелки и зазоры, переклички и диалоги, запыленные музейные тайны и забытые вехи времени. И, конечно, Девятая симфония у него была не просто Девятая, а с пометкой «впервые в России». Потому что — в оркестровке Малера, первого великого дирижера XX века, который, еще не ведая о грядущей эпохе аутентизма, обращался с бетховенским наследием безо всякой политкорректности. И, конечно, благополучные шедевры Брамса и Бетховена были помещены рядом с совершенно неустроенными и почти не исполняющимися (в наших краях) сочинениями XVII и XX веков и от этого неожиданного соседства рассматривались с абсолютно нового ракурса.

Но сверхидея была на сей раз не в культурном просветительстве. Классическая музыка — это не нечто красивое и далекое; нет, это близкое, это про нас. Юровский выразил эту мысль очень отчетливо, оба вечера начав с микрофоном в руке. Развлекать своим искусством он категорически не собирался, напротив, имел намерение расковырять болячки и в том преуспел.

Бернд Алоис Циммерман — автор оперы «Солдаты» (1958), это наиболее известное его сочинение, его даже привозили в конце 80-х на гастроли в Москву, а пару лет назад важным событием Зальцбургского фестиваля стала постановка Алвиса Херманиса. Юровский взялся исполнить другое сочинение этого композитора, «Экклесиастическое действо» для двух чтецов, баса и оркестра. Оно датировано 1970 годом и, можно сказать, является примером радикального акционизма в музыке. Через несколько дней после завершения партитуры, заказанной ему к Олимпиаде в Мюнхене, композитор покончил с собой. Ему было 52 года. Да, при слове «Олимпиада» уже можно вздрогнуть.

Циммерман. Экклезиастическое действоЦиммерман. Экклезиастическое действо© Вера Журавлёва

Во вступительном слове Юровский не забыл упомянуть и о трагическом исходе той Олимпиады 1972 года. Сочинение Циммермана на ней не было исполнено, но она вошла в историю антиизраильским терактом. Вообще четко, сдержанно и жестко напоминать филармонической публике кровавые факты из истории ХХ века становится его специализацией (можно вспомнить мейерхольдовский сюжет в его летнем лекционном цикле). Вроде непрофильная, но очень важная вещь — хотя бы для того, чтобы лучше понимать музыку ХХ века.

Стоит ли добавлять, что само сочинение Циммермана на тексты из Экклесиаста и «Братьев Карамазовых» («Великий инквизитор») не оставило уже совсем никаких иллюзий о праздничном олимпийском настроении. Это такая страшная истерическая беспросветность брутально-плакатного толка со значительной театральной составляющей (тромбоны под куполом зала, чтецы, изображающие легкоатлетов, дирижер, усаживающийся на пол для медитации). В финале цитата из баховского хорала «Es ist genug» («С меня довольно»). Конечно, Циммерман перевесил следовавшего за ним Брамса.

Примерно та же история случилась во второй программе и с 7-минутным Шенбергом, ставшим кульминационным пунктом для много выступавшего оба вечера баса-баритона Дитриха Хеншеля. Крошечная кантата, в основу которой положено живое свидетельство жителя Варшавского гетто, была написана в 1947 году и для последующих поколений стала точкой отсчета в эстетическом переживании трагедии Холокоста. Юровский поставил ее перед бетховенской симфонией, попросив не аплодировать между двумя сочинениями. Миллионы за прошедшие 200 лет так и не смогли обняться, констатировал он, а потеря человеческой жизни насильственным образом в расцвете лет — самая большая трагедия вне зависимости от того, под чьими знаменами идет война.

Шенберг. Уцелевший из ВаршавыШенберг. Уцелевший из Варшавы© Вера Журавлёва

Не были произнесены никакие конкретные географические названия, но они ведь и так сейчас у всех в головах. Фактически со сцены Большого зала консерватории Юровский попросил минуту молчания в память о погибших во время украинских событий.

Прозвучавшая после этого Девятая симфония не имела ничего общего с той холеной и надменной драгоценностью, которую подарил нам минувшей осенью Венский филармонический оркестр с Кристианом Тилеманном за пультом. Натиск и абсолютно малеровская взвинченность первой части были необыкновенно убедительны, странная несбалансированность финального квартета солистов — нет. Но что вызывало однозначное восхищение — это заново расцветающее позднесоветское искусство писать между строк, симпатическими чернилами, встраивать вторые и третьи смыслы, высказываться не напрямую, но так, чтобы все поняли.

Комментарии
Сегодня на сайте
Новое времяМедиа
Новое время 

Константин фон Эггерт считает, что оно наступило после разгона протестной акции 12 июня

14 июня 201952950