«Сейчас какой-то хороший момент для оперы»

Интервью с композитором Джорджем Бенджамином

текст: Антон Флеров
Detailed_picture© Askonas Holt

Благодаря прошлогодним гастролям культовой оперной продукции из Экс-ан-Прованса «Написано на коже» в постановке Кэти Митчелл слава автора музыки Джорджа Бенджамина докатилась и до Москвы. Свой почти невозможный статус «успешного современного оперного композитора» британский автор только что подтвердил новой премьерой: его «Уроки любви и жестокости» («Lessons in Love and Violence») прошли в лондонской Королевской опере, а затем переехали в Нидерландскую национальную оперу, где с Джорджем Бенджамином поговорил Антон Флеров.

— Во время встречи с публикой перед премьерой «Уроков любви и жестокости» в Лондоне вы сказали, что оперный жанр переживает сейчас прекрасное время. А что случилось? Почему, по-вашему, опера стала более адекватна современной публике и современному миру?

— Да я не знаю… Кажется, она и была адекватна… Хотя правда: сейчас какой-то хороший момент для оперы. Я не знаю публику. Я знаю только, что, к счастью, публика есть. Но я-то делаю то, что умею и что хочу. И если есть публика, то это прекрасно. Но вообще-то у меня нет гарантий. Я знаю только, что Мартин (Мартин Кримп, драматург. — Ред.) и я много-много работаем, мы очень самокритичны и очень долго размышляем о каждой нашей вещи. Последний проект — это пять лет, причем пять лет невероятной изоляции для нас обоих.

— Спрошу более конкретно. Вы с Мартином сделали уже три проекта. Что изменилось в вашей работе за это время? Что изменилось при создании «Уроков любви и жестокости» по сравнению с «Написано на коже»?

— Я стал более плотно работать с Мартином, мы больше обсуждаем. Конечно, не музыку. Но драматургию, намерения персонажей, их чувства, психологию. Новое еще и то, что в «Уроках» картины намного длиннее, иногда до 20 минут (в «Написано на коже» картины по 4—8 минут, совсем короткие). И в каждой картине — свой персонаж. В этом для меня была главная композиционная задача: сохранить драматургию, сохранить динамику и саспенс — и одновременно сфокусировать внимание на отдельном персонаже. Показать, как он изменяется к концу картины. Создать отдельный мир в рамках этих 20 минут. Законченный, но с большим количеством вариативности внутри.

В «Написано на коже» персонажи рассказывают о себе: «он сказал, она сказала». В новой опере этого нет. В «Написано на коже» есть холодная рамка, внешнее наблюдение за внутренним миром, ангелы смотрят. В «Уроках» мы отказались от рамки, все более натуралистично.

Но если вернуться к вашему вопросу и ответить в целом — я не знаю. Я не слишком-то думал про «Написано на коже», когда писал новую вещь. Я отправил всю свою энергию в мир новой оперы и потерял контакт с предыдущей. Я стараюсь изменяться, стараюсь не повторять успех или что-то дублировать. В «Уроках» много новых приемов. Например, в третьей картине — когда две женщины поют насыщенную мелизматикой музыку, а вокруг них разворачивается драматическое действие. Такого я не делал раньше, это было сложно написать. Или, например, дуэты для баритонов в третьей и шестой картинах. Это было новой задачей — написать музыку для двух низких мужских голосов, сохранив их различия. Это непросто для любого композитора и любой традиции. Кажется, такое есть в «Доне Карлосе» у Верди.

© Tristram Kenton

— В вашей новой опере история не то что более простая, но более буквальная, менее символическая. Это сознательный выбор?

— Нет, это ненамеренно. Мы отказались от «рамки». И это сделало драму в какой-то мере проще, нет двух измерений, постоянно сосуществующих: внутри-снаружи, снаружи-внутри. В новой истории тем не менее большое количество метафорического, даже мистического. Но драматургически да, попроще.

— Вы неизменно подчеркиваете определяющее влияние Мартина на вашу оперу. Но теперь в вашей команде еще и Кэти Митчелл. Вы работаете с ней на стадии композиции?

— Кое в чем. Главный партнер при создании пьесы — все же Мартин. Я думаю, у нас уже была готова фабула и даже, может быть, Мартин уже написал текст либретто, когда Кэти к нам присоединилась. Но, наверное, это случилось до того, как я начал сочинять музыку. Однако ее вклад очень важен. Музыкальный текст — это сто процентов я, в одиночестве. Но мне было важно выслушать Мартина и Кэти. И ее сценографа Вики Мортимер. Конечный результат — спектакль — многим обязан этим людям. В том числе и в музыкальном отношении. Например, продолжительность интерлюдий. Я знал, что будет серьезнейшая смена декораций: в спектакле крутится комната, в которой происходит все действие пьесы, — кажется, что это так просто, но это невероятно сложно! Задействованы 30 человек. Чудо как хорошо они это делают в Лондоне и здесь, в Амстердаме! И потому я знал, что должен им дать достаточное время на все это.

— То есть идея крутящейся комнаты возникла в самом начале вашей работы?

— Ну, не в самом… Точно не помню… Но, наверное, минимум за пару лет до спектакля.

Или кастинг. Певцы у меня всегда уже отобраны до того, как я начинаю писать ноты. Их прослушиваем, как правило, я, Мартин и Кэти. Она оценивает драматическую сторону, я — музыкальную. Для меня очень важны ограниченное вибрато, хорошее чувство ритма, красивый звук. У Мартина тоже отличный слух, он хороший пианист, хотя и смотрит, прежде всего, на театральные качества певца. Мы выбираем втроем, все трое должны прийти к согласию. В общем, это настоящее совместное усилие.

Ну вот возьмите Трампа и его историю с беженцами из Мексики.

— Насколько в опере нужна история, нарратив?

— Для меня? Невероятно важна. Необходима. Я не пишу опер-инсталляций, статичных опер или ритуальных опер. Это не мое. Что мне дает Мартин — это возможность рассказывать историю новым образом. Это самое важное. До встречи с ним 15 лет назад я не понимал, как в XXI веке рассказывать историю, чтобы она не была историей начала XX века. Я не понимаю, как сочинять оперу без истории. В конце «Енуфы», «Кати», «Бориса», «Пеллеаса» вы взволнованны, потому что произошло какое-то движение в человеке, есть эмоция и трагедия. А для этого необходима история.

— При этом для своих проектов вы выбираете истории несовременные. Почему? Более того, это истории с волшебными элементами. Вам нужна сказка?

— Немного. Что-то от нас далекое часто приобретает магическое звучание. Но еще я ведь хочу рассказать о чем-то существенном. О том, как быть человеком. О трагедии, страхе, любви, страсти. Старые истории имеют большую тень, в них может быть больше правды, чем в истории, похожей на репортаж, истории, которая около нас, когда мы узнаем имена, отвлекаемся на них. Я думаю, что, если история отдаленная, ее можно исследовать глубже. В ней легче разобраться: кто кого любил или не любил, кто кого поддерживал. Возникает больше возможностей для интерпретации. Так мог бы сказать Вагнер. И даже Моцарт. Но это не значит, что однажды я не начну думать иначе.

© Tristram Kenton

— А кстати, про правду. Вы думаете, что концепции любви и политики — как вы их показываете в «Уроках» — по-прежнему актуальны? Ведь сегодня политика больше не концентрируется в фигуре короля, она, скорее, в других инстанциях — в медиа, в социальных службах. А любовь вся в интернете.

— Ну вот возьмите Трампа и его историю с беженцами из Мексики. А жена Трампа поехала туда и раскритиковала своего мужа в прессе, сказав, что эти люди вызывают у нее жалость. Конечно, все эти концепции актуальны. Люди влюбляются. И люди так страшно хотят власти! Я могу это понять. Хотя это не вызывает у меня симпатии. У меня нет никакого желания обладать хоть какой-то властью. Но я признаю, что она провоцирует самое мощное желание, страхи и самые большие трагедии.

— Относите ли вы себя к какой-нибудь оперной или музыкальной традиции?

— Вообще не думаю об этом, я делаю то, что могу и хочу. Но я люблю оперу — «Воццека», «Пеллеаса», «Бориса». А традиция меня не заботит. Я понимаю, что кто-то типа Вагнера много об этом думал. Меня же интересует пьеса, история. И написание музыки. И желание быть честным, новым и лучшим для себя. Все просто. А писать музыку — это сложно, ужасно сложно.

— Вы работаете один? У вас нет ассистентов?

— Вообще нет. И пишу я от руки. Это долго. Хотя писать не так долго, думать и чувствовать — вот это отнимает время. Даже выражение малейшей эмоции требует огромной подготовки. Одинокая и сложная задача. Но это то, что я хочу делать. И мне невероятно повезло.

© Tristram Kenton

— Вы уже начали обсуждать с Мартином следующий проект?

— Мы хотим работать вместе. Мы еще не решили, над чем. Нужно было закончить эту вещь. Сейчас она начинает от нас уходить — можно подумать и о следующей. Ни один из нас не может работать над двумя вещами одновременно, мы не можем планировать на много лет вперед. Но мне очень нравится этот медиум — опера. И нравится не только писать, но и исполнять.

— Вам нравится дирижировать?!

— Обожаю. Я не должен делать это слишком часто, я должен сидеть дома и сочинять. Но как композитор вы одиноки, а при исполнении у вас такая крутая команда и процесс доставляет такое удовольствие! Я это просто обожаю!

— Новые заказы есть?

— Да, есть несколько предложений и в отношении концертных произведений, и в отношении оперы.

Комментарии

Новое в разделе «Академическая музыка»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Художники разных направлений об акции «Возвращение имен»Искусство
Художники разных направлений об акции «Возвращение имен» 

Дмитрий Гутов, Александр Корноухов, Дарья Серенко, Никита Алексеев, цианид злой, Екатерина Марголис, Борис Конаков, Варя Михайлова, Шифра Каждан, Анна Десницкая, Иван Лунгин, Таисия Круговых

23 октября 201811180