20 октября 2016Академическая музыка
52250

Мы все еще стираем

В Электротеатре «Станиславский» показали оперу для бытовой техники

текст: Катерина Вахрамцева
Detailed_picture© Олимпия Орлова / Электротеатр Станиславский

В камерной опере Александра Белоусова «Маниозис» два акта. В первом функции оркестра выполняет стиральная машина, во втором — кофемашина. Под названием «Маниозис» в программке поясняется: «по “Этике” Бенедикта Спинозы». Ну слава богу, сразу все понятно. Вы ведь читали «Этику» Спинозы?

Команда исполнителей подобралась увлеченная. Это выпускник Гнесинки и артист «Лаборатории Дмитрия Крымова» Алексей Коханов (Протагонист), солист ансамбля N'Caged Сергей Малинин (Автор), с кем только из современных композиторов не сотрудничавший, композитор и импровизатор Кирилл Широков (Жрец и концертмейстер), актриса «Гоголь-центра» Светлана Мамрешева (Диотима и Разносчица пиццы), Владимир Горлинский (дирижер, а по сюжету Драгдилер). По списку перечисленных в скобках действующих лиц понятно, что в опере могут возникнуть знакомые сюжетные линии, но переплетение их будет причудливым.

Начало многообещающее. Перед занавесом появляется мужчина в коричневом кожаном плаще. Глаза подведены красным. На мгновение он распахивает плащ, как маньяк-эксгибиционист в парке; зритель успевает разглядеть шорты с золотой ширинкой и майку-алкоголичку с логотипом Maniozis — «мания» и «познание», выдуманный композитором Александром Белоусовым неологизм. Этот немного карикатурный персонаж — Протагонист, вышедший из-под пера Автора, а затем из-под его контроля. Хрестоматийный сюжет про существо, взбунтовавшееся против своего создателя, переходит из произведения в произведение — от мифологического Голема через «Франкенштейна» Мэри Шелли до современного героя комиксов Дэдпула, который не захотел быть суперсолдатом и бежал из лаборатории, где создавали машины для убийства. В «Маниозисе» машины бытовые и мирные.

© Олимпия Орлова / Электротеатр Станиславский

Стиральная машина в первом акте красивая, черная и монотонно завывает, но привычное всем «тыгыдык-тыгыдык» почему-то делать не умеет. Перед ее запуском Диотима снимает черный чехол (его и отправят в стирку) с полого металлического сосуда — еще одного музыкального инструмента, по которому сначала осторожно перебирает руками в перчатках Жрец, а потом вразнос играют все персонажи, разрывая волосы на струнных смычках.

Нарастающий тревожный шум стиральной машины напоминает гул самолета на взлетной полосе — только ни ей, ни музыке первого акта взлететь не удается.

Звуковоспроизводящие возможности кофемашины шире — она сначала гудит, потом трещит, журчит и под конец пищит. Это — ритм и голос второго акта, музыкально гораздо более выверенного. Кофемашина повторяет алгоритм звуков столько раз, сколько герои подходят выпить эспрессо из маленьких чашек.

В голове сразу всплывают фрагменты из дневников основоположника дадаизма Хуго Балля. Вспоминая некоторые выступления на сцене «Кабаре Вольтер», он приводит в пример «барабанщика дада» Рихарда Хюльзенбека, который настаивал на ускорении ритма представлений. «Дай ему волю, он всю литературу пропитает барабанной дробью», — пишет Балль в декабре 1916 года в Цюрихе.

А в Москве 2016-го к ритмам кофемашины подключаются хаотичное перебирание клавиш на фортепиано где-то за сценой и женский голос. Протяжное «а», глухое «к», шипящее «с», ударное «и», глубокое «о», грудное «м», вновь протяжное «а» —Диотима поет на немецком и латыни, жестко акцентируя отдельные согласные, как в упражнениях по сценической речи. У Михаила Гнесина были вокальные циклы на стихи русских поэтов — там между Блоком и Ахматовой затесался футурист Тихон Чурилин. Не знаю, как могли бы звучать его заумные стихи, положенные на музыку (со времен Гнесина циклы не исполнялись), но кажется, что именно так.

© Олимпия Орлова / Электротеатр Станиславский 

В промежутках между выплевыванием букв Диотима читает «Этику» Спинозы. Если верить анонсу, «Этика» должна вплетаться в звуковую партитуру. Но она ее только рушит. Внятным и ритмичным остается лишь голос Автора, переводящий с немецкого и латыни на русский. Но когда Автор говорит: «Дальше следует сцена проникновения и удушения» — артисты начинают танцевать.

Тут необходимо отступление. Есть два избитых приема для показа в театре сексуального контакта и/или насилия. Первый — читка таких сцен механическими голосами без физического контакта артистов. А второй — пластический этюд.

Помимо этого хореография Альберта Альбертса откровенно беспомощна (партнеры просто кружатся и по очереди падают друг на друга). Смешнее всего, когда Протагонист аккуратно душит Разносчицу пиццы фиолетовым шарфиком. Это ничуть не мешает ей петь — до последнего вздоха.

Похоже, сексуальные перверсии воплощены не в безобидной «сцене проникновения и удушения», а в эпизоде мести маньяка Драгдилеру. Ему достается за другого барыгу, виновного в смерти сестры Протагониста от передозировки. Сцена решена в эстетике BDSM: Драгдилера привязывают к металлической конструкции (если бы Татлин решил создать гибрид тележки на колесах из супермаркета и инвалидного кресла, то получилось бы именно это) и затыкают рот кляпом так, что остается только мычать. При этом рука с палочкой продолжает махать (потому что Владимир Горлинский не только Драгдилер, но и дирижер).

© Олимпия Орлова / Электротеатр Станиславский

Кажется, что во всем этом легко запутаться, но на деле перед нами знакомый сюжет, пересказанный понятным и эффектным театральным языком. Отдельно хочется отметить сценографию Степана Лукьянова — конструктор из пластиковых черных ящиков для мяса (все ведь помнят, что речь идет о маньяке?).

Проблема только в том, что амбиций здесь больше, чем азарта и страсти к игре. Спектакль мог бы стать прекрасным оммажем авангарду начала ХХ века, если бы постановщики и исполнители не были так серьезны.

Русские футуристы и европейские дадаисты не просто выходили на сцену — они каждый раз бросали вызов зрителю и его «хорошему вкусу». Склонный к эксцентричным выходкам дадаист, а впоследствии сюрреалист Ханс Арп писал, что цюрихские дадаисты любили семь вещей: «мечту, еще раз мечту, турецкий барабан, звуковые стихи, маски дада, танцы, пестрые картины и образы, и чем больше они, подобно огородным пугалам, противоречили здравому смыслу, тем больше их любили».

На сцене Электротеатра барабан с легкостью заменяется звуками бытовой техники, маски — неярким, но запоминающимся гримом, пестрые картины и образы — слегка светящимися в черной коробке графичными частями тела из малярного скотча, застилающими все пространство сцены. А с танцами просто не вышло.

Поэтому «Маниозис» выглядит скорее прилежным музыкальным театром, чем эстетическим хулиганством.

Комментарии
Сегодня на сайте
«Мы заново учимся видеть»Colta Specials
«Мы заново учимся видеть» 

Философ Виталий Куренной, архитектурный критик Сергей Ситар и архитектор Юрий Григорян дискутируют о парадоксах российского пейзажа и культуре быстрого уродства

21 марта 201923900
Алекс Патерсон из The Orb: «Нас предупреждали: “Остерегайтесь пить местную воду, лучше пейте водку!”»Современная музыка
Алекс Патерсон из The Orb: «Нас предупреждали: “Остерегайтесь пить местную воду, лучше пейте водку!”» 

Лидер британской группы, заменившей Pink Floyd поколению 90-х, — о новом альбоме в стиле Airbnb, русскоязычных сэмплах и мифогенном фестивале «Бритроника»

21 марта 201920110