Тройной портрет обезьян-героев — шимпанзе Читы, снимавшейся в фильмах о Тарзане, бонобо Канзи из Университета Джорджии, выучившего искусственный язык еркиш, «особенного», как сейчас принято говорить, шимпанзе Наклса, который родился с церебральным параличом и до сих пор не без помощи людей преодолевает свою врожденную травму.
Оказавшиеся в мире людей, обезьяны странным, сюрреалистическим образом принимают все его плюсы и минусы. 80-летняя Чита, например, пишет маслом абстрактные картины, а ее опекун продает их (абстрактный экспрессионизм хорошо вписывается в интерьеры особняков постройки середины XX века) по 10 000 долларов. Также Чита умеет есть ложкой, пить из стакана, любит пиво и сигары — и вообще дико похожа на персонажа из фильмов Дэвида Линча. Канзи вспоминает со своей воспитательницей былое, жарит хот-доги на костре, уверенно пользуется фейстаймом и тщетно пытается обучить своего сына пиктографическому языку еркиш — в общем, живет карикатурной жизнью университетского пенсионера. Самые странные герои — это тихий, малоподвижный Наклс и его покойный друг, глядящий на нас из научной хроники Роджер, бывший подопытный космической программы.
По мере того как герои становятся все серьезнее, а их индивидуальная история — трагичнее, фильм выходит за рамки социального фарса («вот что наше общество делает с детьми природы!» — словно говорит первый сюжет) в немую констатацию многообразия мира и возможностей взаимодействия с ним. Предпочитая пристальное и внимательное наблюдение морализаторству, не делая артикулированных выводов, Йос де Пюттер сталкивает зрителя лицом к лицу с неведомым и непредсказуемым (хозяин Читы, к примеру, признается, что и после двадцати лет жизни с ней не может предугадать ее реакции и поведение), но тем не менее абсолютно реальным, осязаемым и даже находящимся с нами в одном континууме (языковом, привет Лакану). И даже там, где язык уступает безмолвию (в пансионате для обезьян-инвалидов, где живет грустный Наклс), все равно находится место для сочувствия — а значит, и для понимания.
