Я начну с далекой ассоциации — с художником Владимиром Яковлевым (Джармен начинал как живописец, так что она не совсем незаконная). Яковлев постепенно терял зрение, и чем дальше, тем больше его странные распадающиеся цветы и рожицы кажутся результатом нечеловеческого усилия глаза. Он доказывает, что слепота, невидение — может быть, крайняя, экстремальная форма взгляда. С фильмом «Синий» — похожая история. Ты знаешь, что образ не возникнет, но смотришь. Мучительно рефлексируешь само это занятие и используешь зрение по-новому. Смотришь не на, а с, вместе. Ждешь, когда можно будет перестать. Тогда — может быть, посмотреть за.
Когда пересматриваешь «Синий» на ноутбуке, в посредственном качестве, пиксели образуют складки. Они напоминают занавес. Перед чем — понятно. Это очень театральная, барочная ситуация. Отложенный, созерцаемый, поставленный конец. Парадокс в том, что в этом спектакле автор-актер и зритель оказываются по одну сторону занавеса. Занавеса век?
Слепота возникает у Джармена раньше — когда в его фильмах появляется Джек Биркетт (Калибан, Понтий Пилат, папа римский, темный панк-бизнесмен Борджиа Гинц). Биркетт был слеп и, наверное, не совсем представлял себе, как он выглядит в джарменовских фильмах, как смотрит. Его игра была формой физического альтруизма, подвижничества. Но он не то что «позволяет на себя смотреть». Напротив — фокусирует, сосредотачивает усилие глаза. Сам смотрит пристальнее и пронзительнее всех джарменовских актеров. Это известное ощущение от слепых — кажется, что не мы смотрим на них. Они на нас.
В фильмах Джармена важную роль играло подглядывание. Они — про жертв, про угнетенных если не насилием, то любопытством. Но при этом кино его не вуайерское. Он никогда не навязывает зрителю стыдную, стыдящую (гуманитарно-садистическую) позицию «смотрящего на чужие страдания». Скорее наоборот — мы оказываемся не со смотрящими, а с наблюдаемыми. С исключенными. Со своими. «Синий» с его голосами друзей, с невыносимой откровенностью — радикальная форма этого соучастия. В джарменовском прощании нет жалостливости, мольбы, упрека — есть щедрость. Готовность допустить зрителя в свое тело, в глаз, в свою беззащитную слепоту, поделиться с ним собственной смертью.
