Бабушкина синька, метиленовый синий для подсинивания белья, большой бак для кипячения на плите, под ним ровное синее газовое пламя. Синие стены шестиметровой кухни; масляная краска, кое-где под ней вздуваются волдыри времени, и можно отколупывать. Где-то на верхней полке буфета синеет праздничный сервиз Ломоносовского завода: кобальтовая сетка, твердый фарфор. Хрупкий. Хрупкий фильм и такой долговечный.
Out of the blue — есть такая идиома в английском. По-русски лучше передать с матерком, а если культурно, то получится: «без всяких причин», «внезапно».
Под голос Дерека Джармена без всяких причин, внезапно — out of the blue — вспоминаю детство. Перед глазами ноль-сигнал видеомагнитофона, синий экран смерти. «Blue» Джармена, конечно, может быть предельно конкретен, но все же это не «черный квадрат» видеоэпохи. В нем нет и тени упорядоченности: чистая поэзия не бывает холодной. Уже к десятой минуте перед глазами мелькают тени, экран вскипает. «Blue» отшелушивает память, как старую краску, и остается только надеяться: есть же что-то еще за ней, что-то не наносное, что не отнимется и после смерти. Останется.
Джармен ощупывает собственную слепоту и делает шаг вперед, в том направлении, куда мы все и так шагаем ежедневно (даже те, у кого идеальный больничный лист). Фильмы любят сравнивать с зеркалом. Но это не для того, чтобы увидеть отражение: на нем кое-что поважнее — влажный след живого дыхания. Это живой фильм о живых, даже мертвецы в нем поют ликующим хором. Его можно было бы снять и сегодня, и завтра. Out of the blue: котельническая звезда, покрашенная синей краской. Out of the blue: голубой берет на гробе «отпускника». Out of the blue: ноль-сигнал в небе, где сливаются в единый ангельский гул тысячи земных голосов.
