Цзя Чжанкэ: «Быть китайцем сегодня — новый опыт. Китаец — уже не просто чужой, а несущий опасность»

«Плыви, пока море не станет синим» — новая работа Цзя Чжанкэ, показанная на Берлинском фестивале — кажется, последнем кинофестивале этого года. Она посвящена четырем китайским писателям. Постмодернист Юй Хуа, литературный критик и публицист Лянь Хон, выпустившая несколько нон-фикшен-книг о китайской деревне, классик-деревенщик Цзя Пинва и Дуань Хуэйфень, совершенно неизвестный на Западе, — все они рассказывают свои творческие биографии на фоне колосящегося гаоляна и зеленых холмов. Зинаида Пронченко расспросила Чжанкэ о причинах его столь пристального интереса к родной литературе.

— Провинция Шаньси — это ваша малая родина. То есть основным импульсом к созданию фильма стала просто ностальгия? Или этот регион Китая интересен и вне связи с вашей биографией?

— Шаньси если не самый, то уж точно один из самых традиционалистских регионов Китая. Если сравнить Шаньси с большинством мегаполисов, особенно прибрежной зоны, контраст колоссальный. Исторически наша страна — аграрное государство, и сельское хозяйство — основа основ. Сегодня на этом меньше заостряют внимание, но национальная культура и вправду на 100% почвенническая в буквальном смысле этого слова. В Шаньси по-прежнему сильна эта практически сакральная связь с землей. И те четыре писателя, которых я сделал героями своего фильма, помнят, ощущают эту связь, но не идеализируют. Никакой буколики, ибо земля забирает у человека столько же, сколько и дает. Как бы там ни было, их память, память места — то, чего катастрофически не хватает, на мой взгляд, сегодня. История и историческая перспектива ощущаются через категорию времени. Но время выдергивают из пространства, это печально. Я хотел вернуться к началу, я не боюсь оборачиваться.

— В вашем фильме есть посвящение Ма Фону: он и сегодня считается важным автором?

— Он, конечно, дитя своего времени: он был свидетелем коллективизации, строительства социализма, революционных свершений, как принято говорить. Лично меня его литературный талант, его манера оставляют равнодушным, но, безусловно, это ключевая фигура периода культурной революции, автор, зафиксировавший в своих произведениях общественную трансформацию, смену парадигм. Поэтому да, я посчитал нужным сделать его одним из героев фильма.

— В саундтреке фильма звучит много русской классической музыки — Рахманинов, Гречанинов, Шостакович. Вы действительно так любите русскую классику или ваш выбор обусловлен больше тем фактом, что у Китая с Россией общее коммунистическое прошлое?

— Как я уже объяснял, в моем фильме перекличку ведут несколько поколений — то, что жило и мыслило в рамках коллективистской модели, и более молодое, стремящееся к индивидуализму. Именно поэтому я выбрал, например, Шостаковича, чтобы при помощи музыки подчеркнуть дополнительно этот идеологический конфликт. И, кстати, я хочу особо отметить, что ни в коем случае не осуждаю период коллективизации, как мне кажется, являвшийся неизбежным этапом развития китайского общества на тот момент. Более того, мне как художнику утопия и ее строительство всегда интереснее прагматизма. Да, идеализм нежизнеспособен, но он поэтичен, для меня невозможность чего-то страшнее возможности чего бы то ни было, пусть даже самых ужасных страниц истории.

— Но ваша картина сама по себе обладает симфонической структурой, не так ли?

— Соглашусь. Вообще решение использовать музыку русских композиторов связано с тем, как эволюционировал наш проект. Сначала мы хотели соблюдать хронологию и переходить от одного исторического периода к другому, но, когда записали все истории, стал очевиден общий нарратив, уже не этнографический, а гуманистический, — и я решил скомпоновать фильм иначе, вокруг тем, каждая из которых глубоко архетипична и универсальна: еда, болезнь, сон и так далее. И тут-то и возникла потребность в музыке, транслирующей вечное.

— А что за скульптуры вы показываете в самом начале фильма?

— Это скульптурные группы, созданные в эпоху культурной революции, типичный памятник соцреализма. Сейчас именно этот монумент находится на хранении в Музее изобразительных искусств Фэньяна. Я намеренно поместил эти кадры перед сценами приема пищи. Чтобы личное и общественное, пафос и интим чередовались.

— На берлинской пресс-конференции вы сказали, что в разгар санитарного кризиса чувствуете себя в Германии скорее дипломатом, нежели художником, что должны говорить за всю страну. Во времена становления так называемого шестого поколения китайских режиссеров вы тоже отчасти брали на себя полномочия глашатая, портретируя городскую культуру, вы пытались предугадать будущее. Сегодня деревня вам интереснее города. Значит ли это, что из футуриста вы превратились в ретрограда?

— Совсем нет, просто я считаю, что прошлое в современном Китае замалчивается даже не по идеологическим соображениям, а по сугубо эгоистическим. Молодежь ничего не хочет знать про свои корни, про ту нищету, из которой вышло нынешнее общество. Мы все хотим быть частью некоего глобального мира, который по определению хорош, хотя чем — непонятно. Целые пласты истории падают в небытие; я считаю, что это несправедливо, особенно сегодня, когда быть китайцем — новый, отдельный опыт: китаец — не просто чужой, а несущий опасность. Но мы справимся, я уверен.

Понравился материал? Помоги сайту!